Человеческие радости

      На лицо брызнула кровь.       Да как так-то?!       Секундная мысль-вспышка перед тем, как правую сторону тела Тяньлан-цзюня охватила одуряющая боль! Сука!!! Она ему руку оторвала! — Ты проиграл, Тянь-гэгэ, — возвестила Шэнъянь.       Спасибо, он и так понял!       Тяньлан-цзюнь ощерился, стирая с глаз кровь оставшейся на месте рукой и, проморгавшись, наконец-то нашёл взглядом младшую сестру. Та стояла в паре шагов от него и, плотоядно скаля мелкие, но явные клычки, подбрасывала в своей руке его вырванную из плеча руку.       Тварь ненасытная.       Стоит полураздетая, одна подоткнутая до колен юбка да любимая нижняя рубашка без рукавов — «майка на бретельках», — так что на фоне ляпис-лазурных шелков светлая кожа и вовсе кажется снежной. Впрочем, на то сестра и северная демоница. Выжженная им за время утреннего спарринга земля полигона искрится инеем, а под крошечными босыми ступнями самой сестры всё заковано в ледяной панцирь. — Как и договаривались, до первой крови.       Ага.       Как и договаривались.       На Тяньлан-цзюне и правда ни царапинки — разве что рука оторвана.       Да уж… После возвращения из изгнания некогда тихоня-сестрица обожала побеждать с одного удара, а ещё больше обожала с одного удара убивать. И будь она хоть немного более жадной до власти, Тяньлан-цзюнь бы уже давно отправился на новый круг перерождений, а Шэнъянь-гунчжу получила бы титул кронпринцессы, а там, глядишь, через пару месяцев свергла бы их отца.       Но его единокровной сестре было плевать на власть.       А значит, он ещё поживёт.       Осклабившись, Тяньлан-цзюнь подошёл к продолжающей поигрывать его рукой Шэнъянь и потребовал: — Верни конечность на место. Я не хочу отращивать новую — легче эту прирастить, пока ты её вконец не истрепала. И напомни счёт. — Да пожалуйста, — ответили ему и бросили его же собственную руку, точно мусор, который некуда девать. — Семь моих побед за сегодня, триста двадцать побед всего.       Точка.       Точка, потому что ни разу, кроме их первого в жизни боя, ему не удалось даже оцарапать младшую сестру, не говоря уж о том, чтобы навредить ей всерьёз.       Узнай об этом кто-то помимо них двоих, и лорды-демоны поставят под вопрос легитимность Тяньлан-цзюня как наследника владыки Южных Степей, но всё опять же упиралось в нежелание сестры тащить на себе лямку власти, как она постоянно повторяла.       Несмотря на ужасающую даже его силу, от Шэнъянь-гунчжу никогда не шло серьёзной угрозы, жажды его смерти или боли, унижения. И от этого было одновременно и легче, и сложнее.       Тяньлан-цзюнь был сильнее своего отца. Он был сильнее всех в царстве Демонов, но оказался слабее собственной младшей сестры, что приводило звериную часть натуры в неистовство, но ему было прекрасно известно — то питалось страхом. Точно таким же страхом и преклонением, если не пресмыканием перед сильнейшим, которое было свойственно безоговорочно всем демонам, и потомки свергнутых небожителей не были исключением.       Закончив приращивать руку к плечу и скривившись от вида уродливого шрама на месте сочленения, который рассосётся не раньше, чем через два-три дня, Тяньлан-цзюнь набросил на изодранную одежду плащ, скрывая под ним ещё шесть полученных за сегодня шрамов.       Семь проигрышей, семь шрамов.       Точно он заклеймён до конца своих дней проигрывать младшей сестре. — Ты чего такой кислый, расстроился, что ли? — беззлобно спросила Шэнъянь, накидывая на снежно-белые плечи идентичный его собственному плащ, чтобы скрыть отсутствие ран и личность победителя, и устремила стопы в сторону ворот во дворец. Направившийся за ней вслед Тяньлан-цзюнь привычно проигнорировал раболепные восхищения пришедших слуг, которые с ужасом и благоговением взирали на их поле боя. — Нет, не расстроился.       Шутливо-азартно добежав наперегонки до общей спальни, которую они продолжали делить несмотря на то, что оба уже были взрослыми и никто их там не запирал в качестве наказания, Тяньлан-цзюнь сбросил окровавленную одежду и в одних нижних штанах завалился на свою койку, зарывшись в густые меха, пока сестра устраивалась на любимой шкуре напротив весело трещавшего камина. В пещере было жарко. Раздалось требовательное мяуканье.       Не обращая внимания на огромные каменные стеллажи, выдолбленные прямо в скале и набитые книгами, Тяньлан-цзюнь пяткой сбил со стены любимую пипу и, тренькнув по струнам из конского волоса, по привычке потребовал у младшей сестры: — Расскажи сказку. — Новую? — не оборачиваясь, уточнила Шэнъянь, почёсывая за ухом притащенную во время их последней вылазки в царство Людей кошку. Та за прошедшее время из клочка провонявшей помойкой и вшами шерсти превратилась в нечто относительно симпатичное и теперь урчала под боком хозяйки, не боясь от слова совсем.       Тяньлан-цзюнь, которому всю жизнь от рук сестрицы перепадали только тумаки и зуботычины, с годами сменившиеся членовредительством, скривился. Сделав ещё пару переборов на пипе, он уточнил: — Не-а, не новую. Расскажи ту, которая про госпожу-рыбачку. — «Барышню-крестьянку»? — привычно поправила его сестрица, перевернувшись на спину и уложив себе на грудь заоравшую дурниной кошатину, зашипела в ответ. Кошка заткнулась мигом и больше не рыпалась. — Расскажу, если ты до завтрашнего вечера найдёшь мне новые струны для гуциня. Прежние этот комок шерсти погрыз. Погрыз, да, погрыз? — в шутку заурчала сестра и сунулась лицом прямо в кошачью морду. — У-у-у, вредительница! Кыш отсюда!       Вот ведь. А ему бы за порчу сестринских вещей обе руки оторвали и зубы выбили.       Проводив питомицу взглядом, Шэнъянь легла на бок, спиной к камину, так что лицо оказалось в багровеющей тени и, глядя на молча ожидающего начала обожаемой сказки Тяньлан-цзюня, начала: — Слушай, Тянь-гэгэ. В одной из отдалённых губерний…