Незабудки в огне

Ночь была очень светлая. Лунная, звёздная. Я спустилась с чердака и умостилась на печке — тихо-тихо, чтобы бабку не разбудить. Она спит очень чутко, мышь в подполе скребётся, а уже слышит, уже просыпается. Кошки у неё целых три: трёхцветная Нитка — на счастье, дымчатая Котька — крысу умеет поймать, а рыжая Белка — та мышам. Днём они спят, крепко прижавшись друг к дружке, а по ночам на охоте, как настоящие леопарды где-то в джунглях, где не ступала нога человека. Я сущая фантазёрка. Съёжившись на печи, выдумывала сказки, будто бы я стала Золушкой и покорила какого-то принца балетом на льду. В окно глядела луна, а мне чудился блеск ледовой арены, как я выступаю, кружусь, кружусь. И вдруг падаю с оглушительным треском и грохотом. Я встрепенулась и поняла, что ляпают в дверь. А в окно глядит уже не луна, а какие-то злые лучи. Что такое? Мобилизация? Но отец с братом вернулись и сказали, отбой… Бабка носилась по тёмной кухне да охала. Мамка схватила меня в охапку и рванула к сеням. Отец с братом выскочили на улицу с ружьями наперевес. — Мамочка! — я пискнула, падая в неописуемый ужас. Во дворе нестерпимо воняло бензином и выхлопом. Кто-то кричал, наезжали танки, мотоциклы, машины. Весь огород оказался изрыт колеями, истоптан. Жуткие серые силуэты сновали в ярких лучах и скопились напротив двери. Отец закричал им, поднимая ружьё, и тут же громыхнул выстрел. Он вскрикнул и осел на руки брату. Брат, белый, как смерть, пытался его удержать, но второй выстрел сшиб его с ног. Не помня себя я побежала… И почувствовала, что мать держит меня и шепчет: — Не шевелись. Я обмерла, как в воду опущенная. Как в тумане видела: мимо нашего двора вели Настаську, связанную по рукам, а за ней толкали её хромоногую мать и больного отца. — Мама… — шептала я одними губами. Она обнимала меня и тихонько молилась мне в ухо. Будто и не люди снуют по дворам, а серые чудища. И не говорят они, а каркают, как вороны. В моё плечо больно вцепились и силой отволокли от матери в сторону. Я шарахнулась и увидела оскаленную злобную рожу под каской. Мать кричала, просила, но меня стали толкать прочь со двора. Оступаясь, я чуть поплелась на ватных ногах. Так холодно и жутко мне ещё не было. Сердце будто бы провалилось, а земля ушла из-под ног. Они были повсюду: шарили в каждом дворе. Из сарая у деда Егора двое тащили подсвинка. Дед выпрыгнул на них с вилами, и тогда один, не колеблясь, пустил в него пулю. Я взвизгнула, увидав, как он падает в грязь. И получила удар по затылку. Боль пронзила голову как кинжал. В ушах зашумело, и я, не устояв, рухнула на колени. Меня несильно ткнули в живот носком сапога и грозно зарявкали… залаяли. А потом снова ткнули. Я не знала этот свирепый язык, но поняла, что надо подняться. Меня тошнило, голова шла учительным кругом. В лицо мне дохнули отвратительным табаком. И, схватив за косу, подняли на ноги. Я пошатнулась, и едва не рухнула вновь, но с трудом устояла. Крики и плач неслись ото всюду. Я ковыляла и глядела на свои босые ноги. Но только не по сторонам. Нет, не смотреть. Меня грубо толкнули вперёд, и я оказалась в строю. Тёплая рука внезапно сжала мою, ледяную, дрожащую. С трудом я заставила себя посмотреть. Справа от меня оказалась Настаська. На душе стало полегче, но ужас всё равно, изводил: где же мамка? Где бабка? Грозный пузатый немец поправил фуражку и, разинув пасть, громко рявкнул. Тот час же нас осветили, и я зажмурилась от ярких лучей. С трудом разлепила глаза и застыла от страха. Мимо нас шло чудовище. Вроде бы человек, но в глазах полыхала адская злоба. Он заложил руки за спину и пристально вглядывался в каждого, мимо кого проходил. Неспешно он поравнялся с соседской дочерью Варькой, с детства хромой. Та чуть стояла, обнимая клюку. Он злобно прищурился и, схватив её за шиворот, дёрнул из строя и швырнул себе под заляпанные сапоги. Варька заплакала, и этот изверг, сплюнув, пустил ей пулю в лоб. Я чуть не вскрикнула, но Настаська зажала мне рот. Вскрикнула Сонька, ещё одна наша подружка. Немец в три шага оказался возле неё и с размаху саданул в лицо кулаком. Ударом Соньку швырнуло назад, и она растянулась в грязи. Зло хохотнув, гад закурил и утонул в клубах дыма. Страх выдавил мою душу: он приближался, покуривая. Душа затрепетала, когда немец остановился напротив Настаськи. Та ровно стояла, гордо глядела перед собой. Мне б её храбрость. Он выпустил дым ей в лицо, а Настаська не шелохнулась. И тогда он сгрёб пятернёй её волосы и резко дёрнул вниз. Настаська не пикнула, но на ногах устоять не смогла. Упала, но тут же поднялась и, сжав кулаки, процедила: — Собака! — Гут! — изрыгнул немец вместе с плевком и жутко осклабился, будто собрался слопать Настаську. А после неё он надвинулся на меня. Моя душонка давно в пятках сидела. Губы дрожали, а я ничего не могла поделать. Не могла найти свою храбрость и взглянуть в лицо смерти. Я слышала, как гад хмыкнул. Ожидала удара, захвата, пули. Но нет. Он не тронул, а только рявкнул кому-то у себя за спиной. Меня ухватили под локоть и снова толкнули, обдав удушливым дымом. Я послушно пошла — страх не давал бунтовать. Не давал получить пулю, удар, или что-то ещё. Я старалась не всхлипывать, но не получалось, и тогда я слышала за спиной свирепое карканье. Ясно, что их злит, когда плачут. Папочка, брат — они чудились мне, убитые, окровавленные. А в ушах стоял мамкин крик. Что же с ней будет? Меня втолкнули в чужой тёмный сарай, и я на миг потерялась. Как в пропасти, в бездне, в полной смертельной тиши. — Кать, — раздался знакомый голос. Голос Настаськи. — Что с нами будет? — всхлипнула я. — К партизанам бежим, — твёрдо сказала Настаська. — Я знаю, где они. Дядька Макар ушёл в отряд. Я поняла, что мне страшно куда-то бежать. Не смогу. Не осилю. Просто сломаюсь. Глаза привыкали ко мраку. Я смогла различить дверь, к которой подкралась Настаська. — Надо сбежать, — она верила, что мы сможем остаться в живых. — У меня ножик есть. Настаська показала «оружие» — куцый остаток перочинного ножика, которым она для малышни вырезала кораблики. Да, с таким только и партизанить. — Дурёха, — всхлипнула я. И тут дверь распахнулась. Со двора в сарай вдвинулся как раз тот, самый страшный. Широко шагнув, он осветил Настаську фонариком, и она живо кинулась на него с ножиком. Немец пропустил её мимо себя и заломил руку — сломал с мокрым хрустом — и Настаська истошно взвизгнула, свалившись на пол. Она рыдала, а немец безумно колотил её сапогами. В свете фонарика я видела, как летят с Настаськи кровавые брызги. Как она закрывает ладонями голову, как ёжится на полу. Но немец не останавливался — избивал каблуком сверху вниз — по голове, по спине и по шее. Что-то вновь хрустнуло, Настаська забилась в судорогах. Она не плакала, она по-звериному выла и взвизгивала, а потом начала верещать. Жутко, истошно, от чего моя кровь застыла. Я пятилась, пока не вжалась лопатками в стену. И осела, не в силах стоять на ногах. Немец остервенело дубасил, а Настаська молчала. Не двигалась, а просто лежала под градом тяжёлых ударов. Наконец, он остановился, тяжело, хрипло дыша. Под Настаськой кровь быстро натекала лужей, и я поняла: сейчас он забьёт и меня. Я сжалась в комочек, сидя в углу. Он надвигался, и в следующий миг я почувствовала, как гад выдирает мне волосы, схватив за косу. Он поднял меня, накрутил мою косу на кулак. Я подвывала от боли, а он с размаху приложил меня лицом в стену. Я дёрнулась и получила ещё раз. Во рту появился вкус крови. Я лепетала: — Не надо, пожалуйста. А немец повернул меня стукнул в лицо кулаком. Я растянулась на сене ничком. Он шагнул ко мне и остановился, расстёгивая мундир. Я всё поняла, но боль и ужас не давали мне шевельнуть. Рыча, он снял и отбросил бушлат, скинул подтяжки, а рубаху стянул через голову. — Не надо, пожалуйста, — молила я одними губами. Тело как отнялось: не моё оно. Я где-то над ним. Высоко. Он рывком сдёрнул брюки, и я впервые увидела, как стоит мужской член. Нет, только не это. Я не выдержу. Только не так. Он наклонился ко мне и снова схватил за волосы, больно сжимая их в кулаке. Другой рукой рванул мою ночную сорочку, и она разорвалась, больно полоснув мою шею. Я сжалась, дрожа, а он грубо мял мои груди, скрёб ногтями по бёдрам. А потом насильно раздвинул колени и навалился. Придавил так, что мне нечем стало дышать. Я захрипела и снова получила в лицо. Дыхание оборвалось. Ужас… боль. Он лапал мою промежность, пытался совать в меня пальцы, а лишь судорожно сводила колени, будто бы это меня защитит. Я беспомощно хваталась за его ручищи слабыми пальцами. А он злобно захватил мои запястья и заломил руки за голову. Я и шевельнуться теперь не могла. Только зажмурилась. И почувствовала дикую боль. Он вошёл грубым рывком и сразу же начала двигаться, наваливаясь на меня всем весом. Я замерла, но боль становилась только сильнее. Невыносимой с каждым его толчком. Я плакала и умоляла, и тогда он зажал мне рот, даже и не думая остановиться. Я задыхалась, перед глазами плыло. А он всё толкался, держа мои руки так, что они начинали хрустеть. Он рычал мне в ухо, сипло вдыхал и неразборчиво бормотал. А потом дёрнулся так, что боль меня ослепила. Я висела на грани сознания, когда он, наконец-то меня отпустил. Низ живота как разрезали. Из меня вытекало липкое и горячее. Отвратительное настолько, что я и сама бы себя задушила. Я кашляла, хватала живительный воздух. А он быстро натягивал одежду назад. Перевернувшись на бок, я подтянула к подбородку колени. Сталась не всхлипывать, не шевелиться. Слышала его медленные шаги. Он подошёл и остановился возле меня. А потом пнул в живот сапогом. Я съёжилась, а он снова пнул, посильнее, от чего я откатилась в угол. — Пожалуйста… Я шептала, а он пнул в голову и ещё раз в живот. — Шайзе! — каркнул он непонятное слово и, наконец-то ушёл. Оставил меня. Умирать. Боль пульсировала, выбивая из меня жизнь. Я не понимала: живу ли я, сплю, или уже умерла? Я просто свернулась в клубочек и плакала. А мёртвая Настаська рядом со мной смотрела вверх тусклыми безжизненными глазами.