Мы не друзья

Жилистый солдатик был забавным. Не смешным, не глупым, а именно забавным. Барри не мог отказать себе в удовольствии лишний раз заставить его вздрогнуть, хотя это и становилось сложнее день за днем. Они привыкали друг к другу. Сначала эта мысль вызвала у него негодование, частично выразить которое он смог через создание еще большего бардака на кухне ночью и опрокидывание утреннего кофе солдатика. Но тот среагировал на все усталым ворчанием, растирая полотенцем расплывающееся по рукаву старого свитера темное пятно, и Барри, ожидавший крика, склонил голову к плечу. Интересно. Солдатик делает себе новый кофе, обходя Барри по широкой дуге - настолько, насколько позволяет ограниченное пространство помещения. Возвращается на место, забавно морщится, обжигаясь глотком горечи, хочет поставить питье на стол - но смотрит на Барри исподлобья и закидывает ногу на ногу, придерживая кружку на колене. Барри смеётся. Они играют в шахматы, и Барри впервые действительно думает над игрой, но солдатик, кажется, не понимает его попыток, задумчиво и нерасторопно переставляя фигуру за фигурой. Если бы у Барри было его уродливое мясное тело, он бы поджал губы и нахмурился. Жилистый солдатик только лениво моргает прикрытыми глазами. Они играют партию за партией, непривычно молча, потому что Барри вместо ехидной болтовни правда пытается думать. Оценить риски, предположить чужой ход... Солдатик думает слишком долго даже для себя. Барри поднимает голову, отрывая взгляд от шахмат. - Солдатик? - Барри наклоняется вперёд, заглядывая в чужое бледное лицо. Когда тот не реагирует, Барри пробует снова, - Ватто? Надо же, встрепенулся. Вздрогнул, рассеянно распахнул глаза и сонно проморгался. - Не зови меня Ватто, - бесцветные глаза привычно прикрываются, и он делает ход с тихим "шах". Он выглядит слишком умиротворенным, поэтому Барри не может не потревожить его еще больше. - А чего тебе не по нраву, солдатик? Давно вместе живем, как родные уже, считай! Или хочешь сразу к прозвищам перейти, козленочек? Солдатик озадаченно хмурится и открывает рот, но возможные возражения прерывает почтальон, с привычным окликом оставивший газету под дверью. Он приостанавливает их партию для чтения, и Барри не отвлекает его, вертя в руках поверженную им ладью. Здесь у него есть хотя бы это. Это все, конечно, совершенно не так весело, как преследование испуганных человечков для того, чтобы подарить им прекрасную возможность быть идеально порубленными, но и не так тоскливо, как бывало в пятой лаборатории. Все-таки чужаки, которых можно было трогать, туда забредали редко, слишком редко. А номер 48 крайне раздражал своей невозмутимостью и высокомерием. И на данный момент солдатик - Ватто - со своими шахматами был удачной золотой серединой. Мысли о солдатике снова вернули его в реальность. Барри поднял взгляд от фигурки и уставился на него в упор, но голова того была опущена, а газета съехала с коленей. Серьезно, он опять спал? Барри столкнул со стола несколько жестяных тарелок, установленных в шаткую стопку, и их пронзительный грохот заставил солдатика мгновенно вскочить со стула, путаясь в длинных ногах. Барри захихикал, когда тот недовольно громко выругался, хмуро и обвиняюще уставившись на нарушителя спокойствия. - Извиняй, но ты сегодня особенно скучный, солдатик, - Барри подпер подбородок маски рукой, опираясь локтем о колено. Он некоторое время не отвечает, поднимая непрочитанную газету с пола и складывая ее. Задумчиво проводя пальцами по сгибам мягкой бумаги, пожимает плечами. - Я не спал, - кладет газету на стопку книг, возвышающуюся на одной из тумбочек, - кошмары. Сейчас бы тело Барри задумчиво моргнуло и, возможно, снова нахмурилось, но он лишь мигает яркими огоньками в глубине глазниц черепа. Он не помнит, были ли у него кошмары при жизни. Это кажется слишком далёким и слишком пустым, но он помнит то, что номер 48, преобразованный раньше него, называл кошмарами. Неконтролируемые приступы, когда душа почему-то все еще думает, что она жива, что сердце все еще бьется, а легкие раскрываются при вздохе. Когда он забывает, что заперт в железном теле и переживает короткую панику от того, что не может вздохнуть. Он давно не испытывал этого, и не хотел бы делиться тем, что переживает подобное. Это слабость, это глупость. Но солдатик садится на свое место, сильно трет лицо ладонями и отчаянно зевает, не разжимая челюсть. Скребет ногтями щетину на щеке и тяжело вздыхает. - Давай еще раз, - Барри смотрит на протянутую ладонь с длинными худощавыми пальцами и согласно роняет в нее ладью. Они не закончили предыдущую партию, но это не играет роли. Еще несколько партий, и потом солдатик раздраженно ворчит, когда Барри мешается под рукой, но сдается и отходит от кухонной стойки. Нож меньше, чем его тесак, он давно отвык от его веса и размеров, но это не мешает ловко прокрутить его в рукавичке и вонзить в кусок мяса, который солдатик собирался приготовить себе на ужин. Это не первый раз, когда Барри отвоевывает право нарезать хоть что-то, но впервые за ним не следят с опаской, шарахаясь от резких движений. С одной стороны, это не так весело. Но с другой... Солдатик - Ватто, Ватто - стоит рядом по левую руку и чистит морковь, и это неожиданно ощущается настолько уютно, что Барри замирает, занося нож над куском мяса, пораженный этим чувством. Тот, кажется, ощущает взгляд, которым Барри впился в него, отчего поднимает голову. - Что? Барри противно хихикает, как делает в те моменты, когда не хочет отвечать честно. - Тебя было бы не здорово рубить, больно сухощавый. Хотя за неимением лучшего... Он на мгновение прекращает чистить овощи, смотрит Барри в глаза и снова возвращается к своему делу. - Сначала разберись со свининой. Барри смеётся. - А потом? - Ни в коем случае. Барри снова смеется и думает, что, пожалуй, ему нравится это чувство. Ближе к ночи солдатик собирается спать, забирает непрочитанную газету и уходит в спальню, не закрывая дверь. Он никогда не закрывает ее, оставляя себя в иллюзиях относительно того, что это позволяет ему контролировать Барри. И он удивленно пялится на Барри, когда тот входит в спальню и роняет тесак на пол, позволяя ему воткнуться в ветхие доски. Барри игнорирует застывшего с наполовину снятым свитером солдатика и с гулким грохотом усаживается перед кроватью на пол, складывая ноги в простом подобии позы лотоса. В руках у него нож, которым он сегодня резал мясо, и деревяшка, бывшая когда-то ножкой шаткой табуретки, не выдержавшей одного из приступов негодования Барри. Барри чувствует повисшее в воздухе "что ты делаешь?", но вместо этого тишину разрывает резкое "какого хрена?", отчего он смеется, оставляя солдатика без ответа. Мычит навязчивую мелодию, засевшую в голове, позволяя тому собраться с мыслями и неловко забраться в постель, вооружившись газетой. Барри чуть покачивает головой в такт своей музыке, методично строгая деревяшку прямо на пол, не обращая внимания на шорохи. Солдатик никак не может найти удобное положение и постоянно вздыхает. Он отпускает газету на пол и частично свешивается с кровати. Барри смотрит на седой затылок, обнаженную спину с острыми лопатками, с которой сползло тонкое одеяло, и на сухощавую длинную руку, изредка перелистывающую страницы газеты. Смотрит долго, застывая в абсолютной неподвижности, доступной только тем, у кого нет живого тела, смотрит даже скорее насквозь, куда-то в пустоту, чувствуя, как гаснет сознание. Возвращается в себя резким рывком, искусственно вздыхая, обращая внимание на полную темноту за окном. Шороха переворачиваемых листов не слышно, и Барри мигает огоньками глаз, замечая, как неудобно свесилась голова солдатика. Барри негромко хихикает, прислушиваясь к сонному спокойному сопению. - Солдатик? - реакции нет, - Ватто? Тихое сопение не прерывается, и Барри склоняет голову к плечу. Он впервые так крепко уснул. Не только за сегодня, в принципе за все время их сосуществования. Барри тянется к нему, на секунду замирая, предполагая, как он оценит неожиданное прикосновение холодной рукавицы из грубой ткани, которой сейчас была его рука, но издает неопределенный тихий гул и удивительно мягко для самого себя толкает солдатика в плечо, сдвигая обратно в кровать. Тот неопределенно что-то мямлит и зарывает лицо в подушке. Его рука так и остается лежать пальцами на газете. Но Барри возвращается к своему изначальному положению, прокручивая нож в руке. Анализировать то, что Ватто так крепко уснул, зная, что рядом с ним находится серийный убийца, вооруженный остро заточенным ножом, не хотелось. Барри застыл, вонзив лезвие в дерево глубже, чем нужно. Солдатик в его голове все-таки превратился в Ватто. Да, они привыкали друг к другу. Сейчас бы тело Барри улыбнулось.