young (not) forever

***

      — Да что ж такое? Он сказал, что не станет связываться с корпорацией — типа его сразу найдут и оторвут яйца! Блять… «Хайб» вообще всесильный, что ли?! — раздражённо отбрасывает свой телефон Шуга. — А у тебя как?       Намджун тоже разочарованно мотает головой.       — И как быть? — у Хоби нет друзей-хакеров, поэтому он не участвует в обзвоне, а волнуется вместе с Джином и Чимином, наблюдая за сужающимся кругом поиска.       — Ещё думать… Может, мы кого-то забыли? Чьего-то брата? Или сестру? Или одноклассника, которого шпыняли за то, что он был задрот-компьютерщик? Я чувствую, что мы должны найти человека, — считает Намджун, но он всегда был логичным оптимистом.       Сокджин сварил кофе для своего парня и идёт, балансируя хрупкой чашечкой, к Джуну. Остальные уже позавтракали и просто живописно развалились кто где — гостиная у них большая, с несколькими диванами и мягкими группами, чтоб даже когда надо побыть почти в одиночестве, можно было рассесться по углам и не давить на личное, так сказать, пространство. При этом быть вместе. Они за долгие годы стали нуждаться друг в друге, как в воздухе. Нередко бывало так, что молчаливое присутствие друзей поддерживало каждого из них в разные спорные моменты жизни. Всяко ж бывало!       Ну вот сидит, например, Чимин, надув щёки, в своём любимом бежевом углу — там и диван кремовый, и картина китайского художника над головой в сливочно-жёлтых тонах — и куксится. Не иначе, как с Тэхёном поцапались. Шуга по диагонали от него в дальнем углу старательно сосредотачивает взгляд на планшете-ридере: делает вид, что читает что-то умное — никак не оторваться. Но минут через пятнадцать-двадцать он чувствует необъяснимо тёплое, родное, зовущее — ну да, так и есть: Чим успокоился и смотрит, не отрываясь, на любимого, тянет к себе взглядом. И не надо при этом слов, но надо быть в одном с ним помещении, пусть и на расстоянии почти в восемь метров. Шуга поднимает глаза, щурится, чуть склонив голову набок и спрашивает бровями: прийти к тебе? Чим мелко-мелко кивает и отвечает лёгким чмоком: конечно — хочу тебя поцеловать, мой кот. А сидели бы каждый по своим комнатам — хрен бы так легко было. Словом, гостиная у них продуманная.       Сейчас настроение у парней сумрачное: во-первых, они упёрлись в глухой угол с поиском хакера. Во-вторых, из клиники позвонил доктор Чанель и сказал: Чонгук спит, Тэхён спит, никого не будить. А то, что они волнуются? Вишня-то в порядке? Или опять закатился в какое-нибудь гэ? Доктор сказал «не волнуйтесь», и они такие — р-р-раз! и не волнуются.       Шуга опять берёт свой телефон и скользит пальцем по стеклу. Ребята косят на него глазами, не отвлекают. Кажется, он вспомнил что-то, что сдвинет настроение или ситуацию. Мин эффектно бьёт по экрану пальцем и… по гостиной разливается чистый звук с глубокими ударными из вступления «Not Today». Да, пожалуй, это именно то, что нужно — вспомнить: если они были детьми и выходили победителями, то теперь тем более! Намджун улыбается и молча показывает Шуге поднятый большой палец: класс, брат! Хоби кивает Чиму, и они вдвоём вспрыгивают танцевать — вот живчики! Сокджин с удовольствием смотрит на этих по-прежнему шикарных танцоров и вспоминает, как сам под эту песню убегал в клипе от толпы «врагов», от своей подтанцовки. Эх, незабываемо!       Шуга удовлетворённо танцует одними плечами и подпевает своей партии «no, not today», раскинувшись на синем — самом центральном — диване, и чётко понимая, что музыка вечна, сука!

***

      — Привет, Чонгук, — доктор пришёл в палату и легко разбудил почти выспавшегося Чона, — тут кое-что произошло, пока ты спал. Скажу тебе самое главное: теперь я принимаю решения по восстановлению Тэхёна, потому что я стал главврачом.       — Неплохо так я поспал… — трёт он глаза и встаёт, потягиваясь. — Что с Тэ? — сонливость мгновенно слетела, когда он вспомнил, что случилось на сеансе.       — Он до сих пор отдыхает. Но я хочу, чтобы ты был рядом с ним, когда он откроет глаза. Честно говоря — я не представляю, как на него могла повлиять его… смерть, — это слово доктор произносит едва слышно, на секунду остановив взгляд и яркой вспышкой снова пережив утренний ужас.       — То есть… Вы не знаете, будет ли он… О Господи... — выдыхает Чон, запрокинув голову — слёзы опять подступают к глазам, ведь мозг тут же подсовывает представления о чём-то ужасном.       — Да, я не знаю, — с болью в голосе негромко отвечает Чанель. — Давай я скажу, что точно понятно: его сердце в порядке, давление в норме, состав крови идеален, энцефалограмма тоже рисует красоту. Но, Чонгук, мозг — это самая слепая зона в нашем теле.       — Так зачем же вы его трогаете, мозгоправы?! — мгновенно вспыхивает Чон. — Если вы там в слепой зоне, не надо и соваться!       Чанель невольно отступает от Гука, сжимающего кулаки и яростно сверкающего чёрными глазами — от греха подальше.       — Чонгук, пожалуйста, возьми себя в руки, сейчас у нас с тобой вообще нет времени ругаться. Тэхён проснётся очень скоро. Нам нужно обсудить хотя бы какие-то важные моменты, которые могут сработать при любом варианте. Хорошо? — психолог — он и в испуге психолог: тренированные интонации сразу приводят клиента в более уравновешенное состояние, настроение его выравнивается.       — Да, простите, доктор, но я до сих пор бешусь, как подумаю, что Тэ всё время был против поездок в вашу клинику, а его же каждый раз насильно везли и причиняли счастье. Будь молодым, сука! А он не хочет… Вот клянусь: я всё сделаю, чтобы он больше здесь не появлялся. Следующего раза не будет! — решительно рубит он воздух ребром руки.       Сердце Чанеля в этот момент разрывается на части: одна из них плачет о том, что Чон прав и Тэхёну больше нельзя рисковать, вторая рыдает, что Чанель не сможет больше оказаться рядом с Ви, третья стонет, что так лучше будет — ведь Тэ всё равно никогда не ответит на чувства Имма… Боль: куда ни кинь, всюду Ким. Но большая часть его сердца всё-таки хочет, чтобы этот прекрасный неповторимый Ви был счастлив, здоров и любим своим таким же охрененным Джей Кеем. И это перевешивает все слёзы сердца, это главнее всего.       — Ты знаешь, что он всегда спрашивает, когда просыпается после регресса? — доктор окончательно выводит разговор в конструктивное русло.       — Да, мне рассказывали, — невольно нежно улыбается Чон, — он спрашивает, где я, — мужчина резко закрывает лицо руками и глушит рвущиеся слёзы.       Чанель подходит ближе к нему и кладёт руки на сильные плечи:       — Чонгук, перестань! Мне тоже очень больно от того, что я боюсь за него, я тоже очень хочу, чтобы он проснулся самим собой, тем Тэхёном, которого мы любим, — голос доктора дрогнул предательски. Чон, как зверь, мгновенно среагировал и вперил влажный взгляд в глаза Имма. Врач медленно сполз своими руками с Чонгука и повесил их плетьми вдоль тела. Несколько секунд Гук сканирует его душу, видя насквозь, и чуть рыкающим голосом тихо спрашивает:       — Ты любишь его?       Чанель опускает глаза, он не смеет произнести простого «да», оно совершенно не имеет значения и смысла в данной ситуации.       — Это неважно, Чонгук, совсем неважно… Важнее, чтобы на свой вопрос Тэхён сразу получил ответ. А может, ему и не понадобится больше никаких вопросов, когда он увидит тебя. Ты всегда был его самой первой мыслью, тебя он искал сразу, как только видел мир вокруг. И пусть этот мир сразу будет с тобой. Мне только это кажется важным, — голос доктора мягкий, уважительный, расслабляющий и растворяющий гукову ревнивую злость.              — Да, так и сделаем, — Гук взял себя в руки, — мне надо в душ. Если я правильно знаю своего Тэхёна, то в его голову может взбрести всё, что угодно.       Провожая взглядом Чонгука, играющего в движении всеми известными мышцами плеч-рук-спины-ягодиц-бёдер-икр, Чанель думает: «При условии, что это будет твой Тэхён, а не кто-нибудь другой в его обличье».

***

      Никогда, ни в одном самом страшном кошмаре не могла представить Риэль того ада, в котором ей предстоит провести ближайшие четыре года своей жизни. Именно столько ей назначено находиться в корейской женской тюрьме. Её тело уже сплошь покрыто синяками и ссадинами, она боится выходить в столовую, избегает подходить к какой бы то ни было женщине в оранжевой робе, ведь почти каждая из них может оскорбить её, ударить, вывернуть руку, резко отдавить пальцы на ноге… Эти азиатки такие изобретательные, когда дело касается их задетой национальной гордости. Тот дознаватель Ким из «Кья-Съерр» выполнил, сука, своё обещание — в тюрьме все знают, по какому обвинению она сюда попала. Она была обречена на измывательства.       Риэль уверена, что никто её не станет убивать, потому что этим черноглазым тварям нужно, чтобы она мучилась все четыре блядских года, не пропустив ни одного дня: чтобы она была в сознании и помнила, что с ней сделали неделю тому, три дня назад или сегодня утром… Её уничтожают и как женщину — страшно вспомнить лицо той крупной коротко стриженной кореянки, когда она протянула свои мускулистые руки, татуированные змеями, между ног Риэль. Только ничего нельзя было сделать для своей защиты, ведь скандинавскую хрупкую красотку удерживали четверо опытных в таких делах заключённых. И та резкая унизительная боль, что пронзила её промежность — ох, не к такому обращению привыкли её инкрустированные губы…       Риэль бессильно сжимает кулаки и беззвучно плачет. Осталось ещё два дня в карцере, она ж вчера не выдержала и сцепилась в драке с двумя, казалось бы, хилыми азиатками. Но нет, они только кажутся неловкими — наверное, здесь всем с пелёнок ставят удар и учат лупить ногами с разворота прямо в голову. От воспоминания в голове зазвенело. Риэль старается успокоиться, ведь пока она не представляет, что делать, чтобы не сломаться, чтобы выйти отсюда не моральной калекой, а хотя бы вполовину собой.       О, Дева Мария, как же она ошиблась…       В двери резко начинает лязгать замок — наверное, принесли еду. Хотя бы это радует в карцере: ей никто не харкнет в рис, не сыпанёт рукой в перчатке горсть экскрементов прямо в суп. За ту неделю, которую она провела в тюрьме, такие «блюда» ей приходилось наблюдать у себя на подносе…       — Заключенная Ти-Эр семь тысяч двенадцать, на выход!       Как на выход? Что случилось? Она точно помнит, что её на три дня сюда закрыли. Она что ж, потеряла счёт времени?! Сотрясение с изменением сознания?       Риэль щурится и выходит, сцепив руки за спиной — даёт застегнуть наручники, которые с противным зуммом сжимаются точно на диаметр её запястий.       — За мной, — приказывает надзирательница.       Коридоры, лестницы, переходы, тамбуры, вопросы и ответы… Наконец, Риэль останавливают перед глухой дверью — аж странно, что нет решётки. Её цепляет за плечо мужчина в форме и открывает дверь, заводя в кабинет перед собой.       — Заключённая Ти-Эр семь тысяч двенадцать.       — Оставьте нас, — негромким, но таким леденящим душу голосом говорит мужчина, который сидел за столом в небольшом кабинете, а сейчас поднялся навстречу Риэль. И он европеец! Неужели?.. Риэль боится дышать и начинать надеяться.       — Good afternoon, — говорит мужчина.       — Is it a good day? — отвечает женщина.       — Please sit down, — эта старая выдержанная английская речь в стенах корейской тюрьмы звучит, как песня свободы и уважения.       — Thank you sir, — опускается она с с тихим стоном на удобный стул. Между ног до сих пор тянет болью.       — Меня зовут Каспар Майерс, я представитель международной организации по защите прав граждан Объединённой Европы. Ваше прошение о пересмотре места отбывания наказания, госпожа Ниеминен, пришло по адресу. Я понимаю, что к вам здесь несколько особое отношение — я ознакомился с материалами судебного решения. И признаться, я недоумеваю — я сейчас скажу слова, которые не пристало мне говорить по долгу службы, которую я представляю. Но, Риэль, как вас угораздило? Вы бы ещё Джоконду из Лувра попытались украсть — наверное, это было бы не настолько преступно, — чиновник усмехается и сокрушённо покачивает головой, — ну да дело сделано, наказание назначено. Тут мы ничего не сможем изменить — вас судили на территории страны за преступление против гражданина этой страны и вы находились по контракту в этой стране. Никаких лазеек, четыре года. Но мы постараемся перевести вас в женское исправительное учреждение в Финляндии или Норвегии. Говорят, на родине и неволя не так страшна, правда?       — Да, страшнее, чем здесь, мне не будет нигде, — обессилено бормочет Риэль избитыми губами.       — Рассмотрение вашего прошения через семь дней, решение вступит в законную силу через три дня — итого десять дней. Я надеюсь, что наш адвокат сможет отстоять ваше право отбывать наказание на Родине. Вы плачете?       Слёзы сами текут по поцарапанным щекам, чуть разъедая незажившую кожу. Но это совсем не больно! Десять дней… Всего десять дней в сравнении с тем, что после этого она окажется в старой доброй Европе.       — Спасибо вам, — шепчет Риэль, сдерживая всхлипы, — я буду ждать решения.       Чиновник подходит к девушке и говорит:       — Красивая инкрустация, только немного несимметричная, — ведь он видит, что некоторые камни жестоко выцарапаны из её кожи, зачем он так? А и ладно, можно потерпеть. От слов не больно.       Мужчина нажимает на звонок, в кабинет входит конвоир.       — Уведите заключённую, — обращается чиновник по-корейски, — спасибо, мы закончили. Goodbye, Riel! — и смотрит на неё светло-зелёными глазами. Забытый цвет.       — Goodbye, sir. Thank you! — всё-таки он подарил надежду, она искренне благодарна этому европейцу.       И снова коридоры, лестницы, переходы, тамбуры, вопросы и ответы… Побои, унижение. Но всего десять дней! Это можно выдержать.       Дверь карцера с грохотом захлопывается за ней.

***