Cooking Haru

      Спустя время жить с Коконоем было все так же непросто. Он был непрошибаем, и замкнут, и зациклен на своих бумажках настолько, что Харучие хотелось облить их бензином и поджечь — не потому, что ему было скучно жить в одной квартире с кем-то, кто практически не обращает на него никакого внимания, за исключением скудных бесед во время еды, но потому, что незнакомое ему прежде чувство начало тлеть в его груди с тех пор, как Коконой впервые заявился на кухню с предложением вместе поесть. И чувство это грело, заставляло нервничать и сбивало с толку одновременно, ведь Харучие не помнил, чтобы раньше испытывал к кому-то что-то подобное.       Размышляя об этом, он чувствовал себя так, словно все эти годы под веществами на самом деле сейчас могли бы называться годами беспамятства: в момент, когда он стал считаться полностью избавленным от зависимости, он как будто автоматически утратил прежнего себя и получил себя такого, о каком он почти ничего не помнил и не знал. Вплоть до банальных вещей вроде любимого цвета и любимой еды или одежды. А о том, чтобы он испытывал к кому-то чувство — не навязанное препаратами садистское возбуждение, с которым он кромсал врагов Бонтен и не доходящую до неадекватной собачью преданность командиру — он даже и не думал, потому что вряд ли такое могло вообще иметь место быть, когда весь твой мир был сосредоточен на чужой руке, отдающей приказы, и собственной, отправляющей очередную таблетку в рот.       Теперь все было иначе. Была спокойная жизнь, были его личный пистолет и катана, торжественно брошенные в Аракаву с моста рядом с клиникой, где он проходил реабилитацию, была квартира, в которую прежде даже не помнил, как приходил ночевать, кухня, на которой чувствовал себя в своей стихии, и человек, ради которого хотелось что-то делать.       То есть, были, конечно, и другие. Все еще был Майки — формально до сих пор его босс, лидер — можно было называть это как угодно, — но в большей степени заботливая мамочка с замашками тюремного надзирателя. Был Ран — с которым все было очень просто, но не без подводных камней — память о его способностях добиваться желаемого любыми путями и манипулировать людьми не давала спокойно принимать ни его улыбку, ни его постоянным, нескончаемым потоком лившуюся на Харучие заботу, хотя в глубине души при виде старшего Хайтани, несмотря ни на что, копошилось что-то, свернувшееся теплым комочком, словно котенок в коробке, но что было боязно выпускать на свободу и лучше, как думалось Харучие, было бы оставить так.       С Коконоем было по-другому. Может быть, потому, что Харучие, даже спустя месяцы психотерапии, все еще тянуло на отношения, в которых ему приходилось бы подчиняться и выполнять все, что скажут, без лишних пререканий и вопросов. Может быть — отчасти, скорее всего, так и было — потому что Коконоя было жаль. Жаль по-человечески, как человеку, не знавшему заботы — человека, не знающего заботы сейчас. Жаль отчего-то куда больше, чем себя самого. Казалось, что, даже несмотря на внешнюю железобетонность и жесткий блеск в обсидиановых глазах, что-то внутри Хаджиме все равно нуждается в тепле, комфорте и добром отношении. И всем этим, пусть и было страшно, но очень хотелось Коконоя окружить.       Харучие по-прежнему готовил для него еду — спрашивал, чего бы ему хотелось, пытался выведать что-нибудь насчет его любимых продуктов или блюд, или, например, чего-то, что ему нравилось в детстве. И хотя по всем фронтам было глухо, он не терял надежды — забыв про собственное в прошлом безразличное отношение к еде, с упорством подавал Коконою разные блюда и интересовался его мнением. И однажды его старания все-таки увенчались успехом: как всегда недружелюбный и даже слегка раздражительный Хаджиме за ужином рассказал ему, что когда его отец решил предложить его матери встречаться, то приготовил для нее тантанмен. Вышло ужасно, и в итоге им пришлось ужинать упаковкой лапши быстрого приготовления, в лучших традициях поделенной на двоих, но мама все равно согласилась, потому что была очень тронута. Харучие тоже был тронут. И отложил эту историю в своей памяти, спрятал под сердцем, вместе с теплым ощущением, что ему наконец-то доверились, открылись и рассказали то, что наверняка мало кому стали бы рассказывать.       Но это не стало единственной странностью того вечера.       Пока Харучие мыл оставшуюся после ужина посуду, Коконой, укрыв колени пледом и усевшись посередине дивана, принялся бездумно щелкать каналы. И в итоге когда Харучие закончил, он обнаружил его смотрящим случайную серию «Хвоста феи». То, что Хаджиме не сбежал сразу в свой кабинет, было просто удивительным, а видеть его сидящим на диване — одновременно странным, но таким домашним и естественным. Харучие просто застыл в проходе, соединявшем кухню с гостиной, чтобы не спугнуть — оперся плечом о косяк и тихо, скрестив руки на груди, несколько минут стоял, наблюдая за тем, как в помещении, освещенном лишь напольной лампой, увлекшись происходящим в аниме, сидел Коконой.       — Чего ты там встал? — нарушило хрупкую тишину недовольное бурчание. Резкий поворот головы и гневный взгляд вывели Харучие из приятного оцепенения, и сразу захотелось извиниться, как-то оправдаться, просто что-то сказать — неважно.       Но на ум пришло только:       — Будешь чай?       Коконой на это лишь, в своей непередаваемой манере, скривился и фыркнул. Подоткнул поближе к себе краешек пледа, освобождая место, и, похлопав по сидушке дивана ладонью, тихо бросил:       — Садись, посмотри тоже.       В тот момент Харучие был очень рад, что Хаджиме отвернулся к светильнику, чтобы выключить его, и не видел выражения его лица. Даже по внутренним ощущениям, оно было чересчур шокированным. Словно произошло то, чего вообще не могло произойти — хотя, по сути, ведь так оно и было. Ноги отчего-то отказывались гнуться, и три-четыре метра, которые нужно было пройти, чтобы оказаться на диване, показались невероятно длинными и трудно преодолимыми.       Когда Харучие все-таки добрался, он тихо опустился на место чуть поодаль от Коконоя — как бы ни тянуло присесть рядом, правила приличия и личное пространство никто не отменял, особенно в случае с бомбой замедленного действия по имени Коконой Хаджиме — и, с беспокойством переведя взгляд от Коконоя на экран, спросил:       — Хаджиме, может быть, мы посмотрим что-нибудь другое?       Он вроде смотрел какой-то из первых сезонов за компанию с сестрой, но это было давно, да и ему казалось, что Коконой — не тот человек, который станет смотреть что-то подобное. Но, было оно так или не было на самом деле, его все равно ждал отказ:       — Мне и это сойдет. По другим каналам вообще ничего интересного нет, — снова не поворачивая головы, возразил Коконой, — так что просто помолчи и давай посмотрим это вместе.       — Но…       — Помолчи, я сказал, — резко оборвал его Коконой. — И подвинься ближе, я не кусаюсь.       Его поведение показалось Харучие очень странным. Все это — и то, что Коконой позвал его посмотреть вместе телевизор, и то, как он велел ему сесть рядом, так, что теперь они соприкасались бедрами, но при этом даже не удостоив его взглядом и без нотки хотя бы минимального дружелюбия в голосе — может, и можно было списать на смущение, но где-то на задворках сознания крутилась мысль, что что-то неправильное происходит здесь и сейчас в полутемной, освещенной лишь разноцветными отсветами экрана телевизора гостиной.       Удовлетворившись тем расстоянием, на которое приблизился к нему Харучие, Коконой, снова не обернувшись, набросил на него кусок пледа и чуть плотнее прижался к нему боком. Харучие плед был не нужен, его, несмотря на холодность Коконоя, уже несколько минут бросало в пот.       — Хаджиме, может быть, ты все-таки хочешь… — ему снова не дали договорить. Его губ коснулась прохладная, чуть суховатая ладонь, а пальцы сжались на щеках.       — Я же просил, просто посиди молча, — прошипел Коконой. — Неужели для тебя это так сложно? Или же ты, — на этот раз он даже повернул голову. И его казавшиеся в полумраке гостиной черными, как сама бездна, и без того темные глаза сверкнули недобрым блеском, — ты хочешь сбежать? А, Санзу? В чем причина, ответь мне?       Харучие и правда хотел сбежать. Сбежать от той неловкости, которую испытывал от довольно тесного контакта, и от ощущения неправильности происходящего: они соприкасались телами, но в то же время он не ощущал между ними почти никакой духовной связи. Как будто рядом посадили двух совершенно незнакомых, посторонних друг для друга людей, и пусть Харучие и тянуло к Коконою, но отсутствие чувства привязанности и хотя бы минимальной симпатии с его стороны делало всю эту ситуацию именно такой.       Это было очень непросто. Но то самое чувство, та мысль о том, что Коконой тоже нуждается в хотя бы подобии заботы, взяли верх над всем прочим творившимся у Харучие в голове.       Он мотнул головой в знак несогласия, и ладонь с его лица тут же исчезла.       — Извини, я был слишком груб, — пробурчал Коконой, обнимая себя руками и ежась. — Если хочешь уйти — я тебя, конечно же, не держу. И злиться на тебя за это не буду, — добавил он, тихо фыркнув.       Харучие не хотелось уходить. Он расслабился, выдохнул — чересчур шумно, потому что Коконой тут же, усмехнувшись, боднул его локтем. И уставился в телевизор, вслушиваясь больше не в доносившиеся с экрана звуки, но в тихое чужое дыхание по левую сторону от себя.       Он даже не особо вникал в сюжет, поэтому когда дыхание превратилось в тихое сопение, заметил это почти сразу. Осторожно повернулся: чуть откинув голову назад, Коконой спал. Его веки были сомкнуты, а губы — чуть приоткрыты, и в этот момент он был настолько на себя обычного не похож, что Харучие невольно поймал себя на мысли, что ему хотелось бы, чтобы этот момент длился вечно — момент застывших на спящем лице Коконоя уязвимости и спокойствия.       Харучие полюбовался утонченными чертами — точеными скулами, длинными ресницами, аккуратным носом — несколько мгновений, но затем понял, что сон в таком положении совершенно точно не пойдет Хаджиме на пользу: проснувшись, он как минимум проклянет все вокруг, а как максимум — самого Харучие ко всему этому в придачу. Осторожно двинулся, чуть увеличив расстояние между собой и Хаджиме, — тот не шелохнулся, — а затем и совсем встал с дивана и встал напротив спящего Коконоя, прикидывая, как лучше его уложить, чтобы сильно не потревожить.       Потянулся рукой, осторожно, чуть подрагивающей от волнения ладонью скользнул к затылку, почувствовав, как длинные волосы щекотнули запястье. Другую руку аккуратно уложил на плечо и чуть потянул, укладывая Хаджиме набок. Даже дыхание задержал — было боязно, что скажет Коконой, пробудившись от перемещения собственного тела, но тот был совершенно тих — и когда Харучие убрал поддерживавшую голову ладонь, и когда взял уложил на диван его ноги. Лишь когда его укрывали пледом, Хаджиме чуть шевельнулся, не открывая глаз, вслепую оторвал от сидушки голову и тихо прошептал:       — Сейшу?       Харучие, нервно дернувшись, тут же попытался отнять от Коконоя руку, которая все еще держала уголок пледа, укрывавший его плечо, но уйти далеко ему не дали — цепкие холодные пальцы накрыли его собственные и прижали — несильно, но совершенно недвусмысленно.       — Не уходи… — сонно прошептал Хаджиме, и внутри Харучие все похолодело. Хаджиме просто путал его с кем-то, и единственным правильным выходом в данной ситуации было просто прекратить это прямо сейчас — это было бы нечестно ни по отношению к себе, ни по отношению к самому Коконою. Он попытался выдернуть руку, но тот все не отпускал.       — Хорошо, хорошо… — прошептал Харучие, мягко погладив его по плечу. — Я посижу здесь. Спи.       Пальцы Хаджиме расслабились, ладонь соскользнула вниз, дыхание выровнялось. Харучие выключил телевизор, бесшумно опустил пульт на журнальный столик и уселся на пол, уперевшись спиной в диван. Сонливости не было ни в одном глазу, мерное дыхание Хаджиме щекотало шею под завязанными в низкий хвост розовыми волосами. Нужно было чем-то себя занять, и он вынул из кармана телефон и принялся листать фотографии еды, которые скопились за прошедший день.       Он начал активничать в своем пустом аккаунте в инстаграм в тот же вечер после того, как Ран побывал у него в гостях — с того момента прошло почти две недели, за которые он каким-то чудом обзавелся аудиторией в несколько тысяч подписчиков — не в последнюю, как ему казалось, очередь благодаря Рану и его разговорчивости. Он публиковал фотографии всего, что готовил — снимки каждого этапа приготовления, рецепты, советы, впечатления. Даже если что-то не получалось, он все равно делился этим с подписчиками, получая в ответ слова ободрения и поддержки. А когда однажды попросил Хаджиме сфотографировать его вместе с только что приготовленным ужином, количество подписчиков увеличилось сразу чуть ли не вдвое — в основном это были, конечно же, девушки, восхитившиеся, наверное, не столько кулинарными способностями Харучие, сколько им самим, но это не имело значения — они все были дружелюбными, общительными и открытыми и оставляли под каждым постом интересные вопросы и комментарии, от которых на сердце становилось очень и очень тепло.       Поэтому ежедневную выкладку фотографий Харучие считал моментом расслабления, а не рутиной или простой необходимостью. И сейчас, когда его снедала странная смесь чувств, из которой ему едва ли удалось вычленить что-то конкретное и понятное для себя, это было необходимо и полезно, как никогда.       Он увлекся и просидел за публикациями и выискиванием новых рецептов почти полночи — уже начинало клонить в сон, но ситуация была странная: на диване, ставшем его кроватью в тот момент, когда Коконой занял единственную в квартире спальню, спал теперь он сам собственной персоной. А приляг он на кровать Коконоя — добром это, скорее всего, не закончится. Поэтому он просто тихо достал из шкафа в коридоре одеяло и задремал сидя в свободном уголке — Коконой спал в позе эмбриона, и немного свободного места на не самом длинном диване все же осталось. И проснулся спустя три часа — даже практически не разбитым от сна в сидячем положении. Хаджиме все еще спал, но уже светало, а это значило, что скоро он проснется — как минимум голодный, а как максимум — недовольный сном не на ортопедическом матрасе и имеющий к Харучие некоторые вопросы.       С последним он ничего сделать не мог, но не оставить Хаджиме голодным было в его силах, поэтому он решил, что сейчас самое время прокрасться на кухню и, стараясь не греметь посудой, приготовить завтрак.       — Всем привет! Надеюсь, ваше утро такое же доброе, как и мое, — Харучие улыбается и машет в камеру, здороваясь с собирающимися на трансляции зрителями. — Как ваше настроение?       kawatasouya: сегодня дождь весь день, я планирую быть хмурым, как небо за окном       Это вызывает у Харучие смех, и не у него одного:       bajifuyu: ты же и так злюка, куда уж еще?       kawatasouya: >_<       bajifuyu: ладно-ладно, я пошутил       — Соя, не надо хмуриться, — поддерживает Харучие. — Плохая погода не делает день плохим.       рыбка_тайяки: да ты философ)       haitani_ran: Хару очень умный, если вы не знали. Ты чудесно сегодня выглядишь, кстати!       Хина_<3_Такемичи: Ран, тебе не кажется, что такие вещи ему должна говорить какая-нибудь красивая девушка, а не ты?       haitani_rindou: а Ран, что, некрасивый?       Обсуждение начинает казаться Харучие смущающим. Похоже, кончики его ушей вот-вот покраснеют, и он потирает правое ухо пальцами, чтобы как-то скрыть это и заодно сконцентрироваться.       В чате, между тем, все, кому не лень, активно обсуждают внешнюю привлекательность Рана Хайтани, и это происходит в настолько комичной манере, что сложно понять, кто шутит, а кто на самом деле серьезен — даже Мицуя подключается к обсуждению и припоминает, как однажды, находясь рядом с Раном, лишился чувств. Спустя пару лет над этим уже, конечно, можно посмеяться, но Ран все равно извиняется, в который уже раз, и просит сменить уже тему и не смущать его.       haitani_rindou: Хару, а ты что думаешь? Мой братец — красивый?       Харучие давится вдохом и шокированно хлопает глазами. Внезапно накатывает непонятно откуда взявшееся волнение, он сглатывает вязкую слюну и поправляет волосы.       В чате тишина — все ждут ответа, даже Ран не пытается, как он обычно делает, поддержать его и перевести в шутку.       — Красивый, — в конце концов севшим голосом отвечает Харучие. И сам себе кивает: — Красивый.       Читать комментарии ему не хочется. Вместо этого он прочищает горло и напоминает зрителям, ради чего они, собственно, здесь собрались.       — Сегодня я приготовлю что-то очень простое, но что отлично подойдет для завтрака или любого другого приема пищи — вкусно, калорийно, достаточно быстро. Я даже не буду заморачиваться над жаркой в специальной форме и приготовлю это в обычной круглой сковороде. Есть какие-нибудь мысли насчет того, о каком блюде идет речь?       рыбка_тайяки: это тайяки? для них нужна форма!       — Почти, но близко, — лукаво улыбается Харучие.       eremika: пончики?       — Нет, хотя тоже недалеко.       mitsuya_takashi: такояки???       — Верно, это такояки! На две-три порции нам понадобится сто грамм муки, десять грамм крахмала, одно яйцо, разрыхлитель, соль, шесть столовых ложек молока, двести миллилитров воды и опционально — стружка тунца. Для начинки я буду использовать зеленый лук и креветки, но вместо них может быть также осьминог, кальмар, лосось или даже нарезанная кубиками ветчина — немного, около ста пятидесяти грамм.       — Сейчас я смешаю яйца, воду и молоко, а затем добавлю в эту смесь сухие ингредиенты, — комментирует Харучие, разбивая в глубокую стеклянную миску яйцо и добавляя туда же отмеренные заранее жидкости. — Можно делать это не слишком старательно, все равно нам еще мешать и мешать, — он усмехается и тянется за пиалками с подготовленными заранее мукой, крахмалом, разрыхлителем и солью.       Хина_<3_Такемичи: Хару, а ты обычно готовишь только для себя или на двоих?       Харучие читает вопрос Хинаты и чувствует, как румянец вспыхивает на его щеках.       — Иногда и на троих, — усмехается он, — когда в гости заглядывает Ран. А так в основном для Коконоя, который живет со мной сейчас, и себя.       Харучие одновременно и легко, и неловко, потому что кажется, что это слишком личное — не то, что касается Рана, но то, что он сказал о Хаджиме, но благослови Вселенная язву по имени Риндо Хайтани, который одной фразой обращает неловкость в прах.       haitani_rindou: скажи правду: Коконоя, которого подселил ко мне Майки XD       рыбка_тайяки: ну подселил, и что? не думаю, что Харучие или Коконою от этого плохо       Харучие согласно кивает головой:       — Вдвоем лучше, — поддерживает он, и вслед за этим тут же прилетает новый комментарий от Риндо:       haitani_rindou: Хару, он тебе угрожает? Они оба тебе угрожают? Тебя заставили сказать это? Дыши, если да!       Харучие смеется в голос, но уже спустя секунду смущенно прикрывает рот ладонью: Коконой с самого утра корпеет над какими-то очередными отчетами, и не хочется раздражать его своим громким весельем.       — Ладно, что-то мы отвлеклись, — успокаивает Харучие и себя, и развеселившихся зрителей. — У нас есть готовое тесто, есть наша начинка — креветки и нарезанный зеленый лук. Теперь мы просто ставим на плиту сковороду, разогреваем ее, наливаем немного масла и выливаем часть теста — количество зависит от диаметра вашей сковороды, слой должен быть не слишком толстым — примерно пять-шесть миллиметров, тесто еще будет расти, — он выполняет все озвученные действия и делает средний огонь под сковородой. — Когда тесто схватится сверху, выкладываем начинку на одну половину блинчика и затем аккуратно, при помощи лопатки складываем блинчик вдвое, накрывая начинку тестом.       Он проделывает все это сосредоточенно и осторожно, чуть похлопывает лопаткой по верхней стороне блина и ловким движением переворачивает его.       — Вы можете этого не делать, но я хотел бы быть уверенным, что тесто пропечется до конца, поэтому проделаю это пару раз, — он снова переворачивает такояки и откладывает лопатку. Тянется за тарелкой, выключает огонь под сковородой и снимает ее с плиты.       — Наш такояки готов, — комментирует он, перекладывая блинчик на тарелку. — Теперь вы можете полить его соусом терияки или майонезом. Или и тем, и другим. Посыпать кунжутом или стружкой тунца и наслаждаться. Спасибо, что были со мной! О дате следующего эфира расскажу, как обычно, в посте или истории. Пока!       Все заканчивается. Гости покидают эфир. Харучие берет из ящика приборы, заворачивает их в салфетку, в другую руку берет тарелку с только что приготовленным такояки и несет в комнату Коконоя.       Уже привычно робко скребется в приоткрытую дверь и, дождавшись тихого: «Заходи», входит внутрь.       — Коко, я принес тебе еду.       — Я мог бы прийти на кухню сам, — вместо благодарности бурчит Коконой, едва тарелка касается поверхности стола. Харучие протягивает ему приборы, и Хаджиме тянется в ответ. Их пальцы соприкасаются — на лице Коконоя отражается что-то сложное — как тоска, смешанная с отвращением, но он не убирает руку — наоборот, выпрямляет указательный палец и чуть поглаживает пальцы Харучие, пока все остальные сжимаются на отдаваемых ему палочках, вилке и ноже. — Спасибо.       Харучие снова чувствует себя странно — этот жест — однозначный и в теории милый — на деле оказывается чем-то, оставляющим после себя весьма смешанные чувства. Растущая внутри Харучие привязанность радостно трепещет, подпитанная прикосновением, но что-то глубже внутри, что-то темное, мрачное в это время взывает к здравому смыслу, говоря, что это все не может быть правдой, что это неискренне, что им просто кого-то заменяют. Харучие это не нравится. Он не хочет слушать, не хочет думать. Молча кивнув и улыбнувшись, он выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.