Cooking Haru

      От Хаджиме веяло холодом — изнутри, из самого сердца. И Харучие больше всего на свете хотелось его согреть. Но как подойти к нему, он до сих пор не знал.       Коконой был как кот, который приходит только когда сам хочет, чтобы его погладили. Обычно поздним вечером он находил Харучие в полумраке гостиной или коридора, вынырнув из спальни в ванную, чтобы подготовиться ко сну, щурил глаза, скользил пальцами от кисти к предплечью, и прикосновения его были похожи на движение по коже холодной змеи.       Иногда он подбирался со спины — боднув в плечо лбом, обхватывал руками за талию и просто молча стоял — минуту или две, а затем отпускал — так же внезапно, как и касался. Харучие это смущало, это казалось странным, но ему нравилось. Эти прикосновения будоражили в нем что-то, грели и обжигали внутри, в районе солнечного сплетения, заставляли хотеть большего. Хаджиме, казалось, с каждым новым прикосновением все сильнее привязывал его к себе, и очень хотелось ответить, но не покидало чувство, что стоит коснуться его — и Коконой растает, рассеется в воздухе, как утренний туман, рассыплется на частички, как крохкий лед на луже во время первых заморозков.       Поэтому Харучие осторожничал. Едва касался кончиками пальцев обнимавшие его руки. Гладил бережно, высчитывая секунды, взвешивая каждое следующее движение. Это напрягало, но и вознаграждалось — прикосновения становились все дольше, затягивались на две, три, пять минут, пока молчание из уютного не превращалось в некомфортное, а затем Коконой убирал руки и шел дальше по своим делам.       Когда в один из таких вечеров Коконой коснулся его губами, Харучие решил, что ему показалось. Замер, даже забыв как дышать, но стиснувшие талию пальцы быстро вернули его в реальность. И мурашки, побежавшие от шеи в том месте, где оставил поцелуй Коконой, упрочили чувство того, что это все-таки не сон. Коконой усмехнулся и поцеловал во второй раз. Чуть выше, под самым ухом — Харучие вздрогнул и накрыл ладонями все еще обхватывающие его руки.       — Коко? — на выдохе спросил он. — Что ты делаешь?       — А на что это похоже?       «Это похоже на то, что ты решил свести меня с ума», — подумал Харучие, но вслух не сказал ничего, лишь чуть сильнее сжал пальцы, лежавшие поверх чужих ладоней.       Насмешливо фыркнув, Коконой опустил подбородок ему на плечо. Кончиком носа провел по уху — его щекотнуло теплым, чуть прерывистым дыханием, и слегка прикусил за мочку. Харучие вздрогнул от неожиданности, возбуждение окатило его волной, распространяя тепло по низу живота и заставляя закусить губу, чтобы не издать ни звука — Коконой наверняка рассмеялся бы, слети с губ Харучие хоть что-то. Но Коконой решил эту проблему сам: накрыл его рот ладонью, как всегда прохладной, другой рукой прижал его к себе плотнее и стал покрывать шею дразнящими настойчивыми поцелуями.       Это длилось всего минуту или чуть меньше — по времени актуальному, но по внутренним часам Харучие растянулось на вечность. Это было пыткой, это хотелось прекратить: было очень сладко и одновременно болезненно странно, потому что он все еще не понимал, чего этим добивается Коконой, и не знал, чего от него следовало ждать.       Харучие рванулся вперед, пытаясь освободиться. Поцелуи прекратились, раздалось вопросительно-насмешливое:       — Хм?       — Хаджиме, остановись… — умоляюще прошептал Харучие, — прекрати.       — Почему? — тихо спросил Коконой, почти касаясь губами уха. — Тебе не нравится?       Харучие тяжело сглотнул.       — Нравится, очень нравится, но…       — Тогда какие тут могут быть «но»?       Голос Коконоя даже сейчас, несмотря на игривые нотки, казался серьезным и строгим, и от этого у Харучие буквально подгибались колени. Им снова завладело странное, противоречивое чувство. С одной стороны ему хотелось просто обхватить Коконоя руками, утащить в спальню и любить-любить-любить, пока они оба не выдохнутся и не утратят последние крохи сил. Но с другой — это все казалось ему неправильным. Снова. Действия Коконоя не казались неискренними, но они были как будто неестественными по отношению к самому Харучие. Но какая разница, даже если так? Ему нравился Хаджиме, к нему хотелось быть ближе, хотелось касаться его, и если сейчас он его оттолкнет, то — Харучие был в этом уверен — самое позднее завтра утром ни Коконоя, ни его вещей в его квартире уже не будет.       Глубоко вздохнув, Харучие повернул голову и слепо ткнулся губами в его губы.       Поцелуй вышел коротким и смазанным. Коконой почти сразу отстранился, сомкнул пальцы на запястье Харучие и потянул за собой в темноту спальни, освещаемой лишь проникавшим сквозь неплотные шторы грязно-желтым светом уличных фонарей и отсветом зеленой лампочки на сетевом адаптере макбука Коконоя.       На полпути к кровати Хаджиме резко затормозил. Харучие врезался в него и тут же обхватил руками — крепко, но со всей нежностью, на которую был способен. Прижался теснее, зарываясь носом в мягкие, чуть отливавшие серебром даже при почти полном отсутствии освещения волосы, и глубоко вдохнул их запах. Сделав еще несколько вдохов, скользнул ниже, к шее, прижался губами — раз, другой, третий — Хаджиме в его руках тяжело задышал и зашипел сквозь зубы, стискивая пальцами его предплечья до сладкой боли. Харучие высвободил руку. Едва ощутимо дрожавшими от волнения и возбуждения пальцами откинул в сторону шелковые прядки, мягко повел кончиком носа по открывшимся участкам кожи. Коконой пах восхитительно — парфюм, сигареты, ополаскиватель для белья и запах его самого смешивались в одурманивающий коктейль, мягко забивавшийся в ноздри и сводивший с ума. К нему хотелось снова и снова приникать губами, прижиматься всем телом и касаться до боли в кончиках пальцев.       Харучие осторожно вернул руку на живот Коконоя, чуть потянул за ткань рубашки, высвобождая ее, и медленно одну за другой расстегнул нижние пуговицы.       — Коко? Хаджиме, можно? — с придыханием спросил он.       Хаджиме устало выдохнул и кивнул. И, кажется, даже задержал вдох, когда Харучие осторожно, лишь большим и указательным пальцами повел по коже над поясом брюк — невесомо и с большой нежностью, от которой Хаджиме шикнул сквозь зубы, пока по его худому, поджарому животу разбегались полчища мурашек.       — Такой красивый, — восхищенно выдохнул Харучие. Прижимаясь сильнее, касался губами шеи, а пальцами — каждого участка кожи, до которого мог дотянуться, изучая худое, почти костлявое тело в своих руках — не глазами, но нервными окончаниями, каждый миллиметр, стараясь не упускать ничего. Потому что так долго этого хотел.       Хаджиме был молчалив. Он был спокоен, почти расслаблен, в какой-то момент Харучие даже начало казаться, что ему скучно и все это надоело.       — Коко? — не разжимая хватки опутывавших Коконоя рук, он ткнулся лбом в костлявое плечо. Развернул его к себе и поднял голову в немом вопросе. Коконой сжал его запястья тонкими пальцами, оставил на переносице аккуратный, словно выверенный математически поцелуй — такой же немой ответ, и тут же развернулся снова. Расстегнул сам оставшиеся застегнутыми верхние пуговицы рубашки и легким движением сбросил ее с себя. Едва рубашка с тихим шорохом сползла на пол, Хаджиме потянулся назад. Ощупью нашел пояс домашних штанов Харучие, скользнул по коже, огладив тазовые косточки — жестко, напористо, и самоуверенно фыркнул, когда Харучие не смог сдержать прерывистый вздох от прикосновения к нежной, тут же пошедшей мурашками коже.       — Не торопись, Хаджиме, — выдохнул Харучие, мягко скользнув по его талии и повторив движения его пальцев собственными: вдоль кромки одежды и вниз, нырнуть под ткань и коснуться, очертить выпирающие, обтянутые тонкой кожей косточки, пропуская через кончики пальцев пробегающие по коже мурашки.       Чужое желание будоражило. Эти молчаливые, но такие явные реакции тела на прикосновения заставляли хотеть касаться еще, желать большего, желать всего Коконоя целиком. Харучие нырнул ладонями под одежду, глубже, касаясь теплых поджарых бедер и ягодиц. Рукам было тесно, ощущение давления ткани перекрывало чувство от контакта с покрывшейся от прикосновений мурашками кожей, и Харучие осторожно высвободил руки, мягко сжал талию Хаджиме и коснулся губами местечка между лопаток. Затем ниже, еще ниже — со всей нежностью и желанием покрывая поцелуями каждый сантиметр кожи, спустился к пояснице и медленно опустился на колени.       Коконой рвано выдохнул и прогнулся в спине.       — Продолжай, — велел он, протянув руку назад и кончиками пальцев погладив Харучие по щеке. — Давай же.       Харучие повиновался. Слитным движением стянул с Хаджиме брюки и белье и, спустив их до лодыжек, сжал руками его ягодицы. Он касался их губами, чуть прикусывал и сразу зализывал укусы, заставляя Коконоя шипеть сквозь зубы, и это шипение казалось ему лучшим звуком на свете. Он делал это снова и снова, распаляя и себя, и Коконоя еще больше — они оба, казалось, уже практически утратили рассудок даже от таких простых ласк, а когда он чуть развел его ягодицы в стороны и размашисто лизнул языком от входа и выше, к копчику, Коконой практически взвыл. Прогнулся в спине еще больше, снова завел руку за спину и, впившись пальцами в волосы Харучие, резко выдохнул:       — Еще… еще!       — Коко, — оставив на правой ягодице крошечный поцелуй и отстранившись, шепнул Харучие: — Давай переберемся на постель, так тебе будет удоб-…       — Да, — перебил, кивнув, Коконой и стянул с себя одежду. Грациозным движением взобрался на кровать и встал на колени, опустил ладони на спинку кровати и впился в нее пальцами. Тусклый свет уличных фонарей бросал тень на его оголенное тело, и Харучие казалось, что нет зрелища прекраснее, чем это — бледный, худой, утонченный и гибкий Коконой казался в полумраке ожившей скульптурой, созданной виртуозным мастером, которому нет в мире равных. Он чуть выгнулся, откидывая на одно плечо оказавшиеся в беспорядке волосы и нетерпеливо поерзал бедрами. — Где же ты? Я почти замерз…       Харучие, на мгновение оцепеневший, залюбовавшись таким прекрасным, совершенно голым, но все равно излучающим силу и внушающим желание подчиняться ему Коконоем, вернулся обратно в реальность. Осторожно, словно имеет дело с чем-то очень хрупким и чрезвычайно ценным, опустил ладони на его талию и бережно сжал, огладил, повел ладонями вниз, к бедрам. Его руки стали казаться ему самому недостаточно мягкими для того, чтобы касаться бледной тонкой кожи — она ощущалась под ладонями не толще рисовой бумаги, и хотелось быть еще и еще осторожнее, словно каждое прикосновение могло оставить на теле Хаджиме несмываемый, очерняющий его след.       — Смелее, господи, — шипел, и злился, и извивался змеем Коконой. — Я не сахарный и не фарфоровый, не сломаюсь и не растаю.       — Прости, — прошептал в ответ Харучие, рефлекторно склонив голову в жесте покорности. — Я просто…       — Замолчи, — резко оборвал его Коконой. — Не произноси больше ни слова, просто делай то, что должен.       От этой властной грубости Харучие просто размазало. Ему было одновременно и стыдно, и хотелось быть послушным, как щеночек, который ждет от хозяина ласки и похвалы. Он извиняющимся жестом потерся носом о поясницу Хаджиме и прижался губами, снова прокладывая дорожку из поцелуев вдоль позвоночника вниз.       Даже не получая никаких ответных ласк, Харучие чувствовал, что вот-вот сгорит изнутри: его собственный член болезненно распирало от напряжения, но он даже не думал коснуться себя, чтобы это напряжение снять. Вместо этого он потянулся рукой к члену Хаджиме и обхватил его ладонью, одновременно проникая языком в сжатое колечко мышц. Коконой судорожно втянул ртом воздух и просяще выгнулся, подставляясь под ласкающий его язык, тихо заскулил и зашипел, и скользнул коленями по одеялу в попытке развести ноги шире.       Издаваемые Хаджиме звуки просто лишали Харучие последних крох рассудка, заменяя его чистым обжигающим внутренности желанием, и он впитывал в себя каждый вздох, каждый стон. Ему хотелось сделать Коконою еще приятнее, чтобы слышать их снова и снова. Хаджиме просил о большем, требовал, приказывал в своей привычной манере, но одновременно был гибким и податливым, и открытым ко всему, и это сводило с ума.       Под очередной прерывистый вздох Харучие проник языком чуть глубже и, не выдержав, потянулся пальцами, очертил чуть раздвинутые стеночки, едва соприкасаясь с собственным языком, и под аккомпанемент резкого короткого выдоха Хаджиме вошел на одну фалангу.       Прижался лбом к спине и оставил между лопаток успокаивающий поцелуй. Хаджиме прогнулся в пояснице, требовательно подался назад и зашипел, когда палец без сопротивления вошел чуть глубже.       — Не спеши, Хаджиме, не нужно, — мягко прошептал Харучие, поглаживая его талию свободной рукой и очерчивая пальцами выпирающие ребра. — Я не хочу тебе навредить.       — Молчи, — шикнул сквозь зубы Коконой. — Я же просил, молчи.       Он скользнул ладонью под подушку и выудил оттуда темный флакончик и блеснувший серебром фольгированный квадратик. Не сказав ни слова и даже не повернув головы, он протянул это все Харучие и напряженно застыл, когда его рука опустела. Харучие выдавил достаточное количество смазки себе на пальцы и вставил сразу два. Они тоже вошли без особого сопротивления, и в воображении сразу нарисовалась картина того, как Хаджиме растягивал себя сам, прежде чем выйти к нему и поймать его в полутемном коридоре.       — Хаджиме, ты что.? — выдохнул он, озвучив догадку. — Ты готовился?       Ответом ему была лишь тишина, нетерпеливое ерзанье и тихие стоны, с которыми Коконой сам насаживался на его пальцы. И это выжгло последние, еще чудом оставшиеся у Харучие крохи терпения. Дрожащими руками разорвав упаковку и раскатав по члену презерватив, он добавил еще смазки, вошел на головку и замер, прислушиваясь к Хаджиме. Тот не шевелился — выгнул спину и замер, вздернув нос к потолку, и негромко вдыхал и выдыхал через рот.       Харучие ждал. Вжавшись лбом в спину Коконоя, мягко оглаживал ладонями все, до чего мог дотянуться — обтянутые тонкой кожей ребра, точеную талию, поджимавшийся от прикосновений живот и напряженные руки. От одних только прикосновений Харучие заводился невероятно, это блуждание ладонями по телу Хаджиме грозило вылиться в тактильный шок, передозировку — нервные окончания в пальцах, изголодавшиеся по длительным прикосновениям, посылали сейчас столько импульсов в мозг, что можно было просто сойти с ума. Это казалось невероятным, нереальным, но когда Коконой, видимо, недовольный медлительностью Харучие, сам насадился на его член до упора, тот вскрикнул — обрушившееся на него удовольствие было выше его сил.       Внутри Коконоя было невероятно жарко и тесно. Он двигался сам, насаживаясь и выгибаясь, пока Харучие лишь пытался вернуться в реальность, из которой его выдернуло обилие ощущений, и бездумно постанывал, сжимая руками талию Коконоя.       — Ты там что, уснул? — не повернув головы, прерывисто дыша, спросил Хаджиме. — Двигайся уже, давай, — шикнул он сквозь зубы, размашисто двинув бедрами и выбив из Харучие очередной стон.       — Прости, — прошептал Харучие, облизнув губы.       Во рту пересохло, а в голове было очень легко и пусто. Хотелось просто быть внутри Хаджиме, двигаться, касаться его, гладить, трогать, и чтобы это не заканчивалось никогда. И он толкнулся в его теплое нутро. Обвил руками грудную клетку и потянул на себя, прижимая теснее, чтобы соприкасаться каждым сантиметром кожи. Чтобы касаться губами плеч, вылизывать шею и зарываться носом в невероятно пахнущие волосы.       — Хаджиме, ты невероятный, — исступленно прошептал Харучие, двигая бедрами. — Так хорошо, ты такой красивый, такой горячий, такой узкий…       — Хватит, — зло прошипел в ответ Коконой. — Замолчи. Я же просил…       Окончание фразы утонуло в прерывистом выдохе, слетевшем с губ Коконоя, когда Харучие коснулся его, сжав пальцы на сочащемся смазкой члене.       — Кончи со мной, Коко, — шепнул он, двигая ладонью, проходясь большим пальцем по головке и одновременно выходя почти до конца и входя до основания, резко, до звезд в глазах. — Пожалуйста.       Коконой вскрикнул. Вытянулся в струнку и сжался внутри, пачкая семенем ладонь Харучие. Этот крик был таким возбуждающим и одновременно отчаянным, а внутри стало так тесно, что Харучие кончил следом, вжимаясь губами в основание шеи Хаджиме. Он выдохся. Говорить не было сил, вообще ни на что не было сил, хотелось просто, обвив Хаджиме руками и ногами, рухнуть на постель и забыться сном.       Он вылизал собственную испачканную ладонь размашистым движением языка, чувствуя оседающий на рецепторах терпкий вкус Хаджиме, стянул презерватив, завязал в узел и бросил куда-то не глядя. Он знал, что получит за это от Коконоя, но это будет завтра. А сейчас, вложив остатки сил в полный благодарности и нежности поцелуй между лопаток, опустошенный, он опустился на кровать, утягивая Коконоя за собой.       Харучие отключился на несколько часов, но проснулся еще до рассвета, ощупью выбрался из спальни и встретил восход солнца на кухне, погрузившись в раздумья. Приготовил завтрак, проверил соцсети и отправился в магазин, а вернувшись, обнаружил, что тарелка, оставленная для Коконоя, пуста, а сам он уже окопался в своем кабинете.       Там он и провел все время до обеда. Харучие хотелось поговорить с ним о том, что произошло, или даже просто посидеть рядом — с книгой, или в телефоне, или просто глядя на то, как Коконой работает — но рядом. Однако в этом ему отказали. Коконой не вылезал из-за стола: изучал содержимое очередной папки, разложив бумажки по столу и периодически откапывая из кучи тот или иной документ и помечая его стикером или отправляя обратно в папку. Харучие наблюдал за всем этим сквозь приоткрытую дверь, но когда Хаджиме заметил его — отрицательно покачал головой, и ему пришлось удалиться, плотно прикрыв дверь.       К обеду за документами приехал Ран. Как всегда сияющий дружелюбием и красивый, и Харучие был рад ему как никогда, потому что на душе с самого утра скреблись стаи разьяренных кошек, и нужно было чем-то отвлечься.       — Ран, ты голоден? — спросил Харучие, доставая из холодильника брусок тофу. — Останешься пообедать?       Ран счастливо улыбнулся ему, поправляя лежавшие идеально фиолетовые волосы.       — Я надеялся, что ты спросишь об этом, — мягко признался он. — Конечно, я останусь.       — Сейчас время обеда, поэтому мы с вами приготовим что-то очень простое и быстрое, но то, что, я уверен, понравится абсолютно каждому. И для этого нам понадобится всего лишь упаковка тофу, несколько грибов, немного перца чили, мед, специи и пара соусов.       bajifuyu: это что, какая-то магия вне Хогвартса?       haitani_ran: все, что делает Хару — это магия вне Хогвартса <3       haitani_rindou: да, Ран опять тренируется в подкатах, мы поняли       рыбка_тайяки: ничего вы не поняли, может, он это от души       haitani_rindou: ага, от души подкатывает к Хару XD       haitani_ran: Ринни, сейчас вон пойдешь!       — Ребята, прекратите, — умоляюще произносит Харучие, касаясь подбородка сложенными ладонями. — Выясняйте отношения где-то еще, пожалуйста. Я вас очень люблю, но…       Братья Хайтани извиняются, Риндо даже обещает больше этот вопрос не поднимать, хотя всем понятно, что он нашел отличную тему для подтрунивания над братом, и просто так Ран не отделается. Харучие тоже это понимает, но старается быть беспристрастным, пусть и опасается, что скоро подколы Риндо могут распространиться и на него или, что еще хуже, кто-нибудь начнет задавать вопросы, например, о том, что он чувствует, когда старший Хайтани говорит подобные вещи в его адрес. Отвечать на такое Харучие бы точно не хотелось — говорить неправду было бы нечестно ни по отношению к Рану, ни по отношению к остальным, но и признавать, что какие-то отличные от дружеских чувства все-таки имеются, пусть он и спрятал их глубоко-глубоко внутрь себя. И сейчас, когда в душе и без этого творилось что-то странное, ему не хотелось добавлять себе поводов для переживаний. Ран был рядом, Ран улыбался и поддерживал его — и этого было достаточно, пусть и мелькала мысль, что он не может отплатить ему тем же, хотя — он признается в этом себе — очень бы этого хотел. Но не знает, как это сделать, чтобы не давать ложных надежд.       О ложных надеждах, как начало казаться Харучие, он уже кое-что знает. Эта мысль — горькая, едкая, словно желчь, осела на корне языка неприятным жжением. Он тихо фыркает, прикрывает глаза и тянется за упаковкой тофу. Пора прекращать самокопание и скорее возвращаться к готовке.       — Вы можете взять любой тофу, который вам нравится — обычный или с добавками — это, в принципе, неважно, — рассказывает он, вскрывая вакуумную упаковку и выкладывая брусок тофу на разделочную доску. — У меня тофу с паприкой, думаю, так будет немного интереснее. Хотя эту марку тофу я раньше никогда не покупал, поэтому мне, наверное, следует заранее подготовиться к тому, что это может быть не так вкусно, как я рассчитываю.       Напряжение из-за кучи мыслей в голове потихоньку спадает и заменяется легкостью, Харучие улыбается сказанному, и девушки в чате тут же комментируют, как ему это идет. Ран молчит, и Риндо, который пообещал больше не задирать брата, не удерживается от комментария по этому поводу. Харучие это тоже настораживает, но Ран в конце концов пишет: «я просто не хочу смущать Хару, он красивый всегда», и Харучие неудержимо краснеет.       bajifuyu: Риндо, я думаю, если Рану разонравится Харучие, ты узнаешь об этом первым       kawata_nahoya: Ран, а тебе правда нравится Хару?!       — Ребята, ребята! — все еще красный от смущения Харучие пытается утихомирить любопытствующих во главе с Улыбашкой, но выходит у него очень плохо. — Ладно, — в конце концов сдается он, просто надеясь, что Рану хватит ума ничего на это не отвечать, — я не буду мешать вашему бурному обсуждению, развлекайтесь, а я пока займусь тофу.       Он оторвал от рулона несколько бумажных полотенец, промакнул брусок со всех сторон, убирая лишнюю влагу, и уложил по его длинным сторонам палочки.       — Сейчас нам нужно сделать надрезы, но не до конца, в этом нам и помогут бамбуковые палочки — они послужат своего рода ограничителями для ножа.       Харучие взял большой нож и принялся надрезать тофу — четыре раза вдоль и четыре — поперек. Затем он немного подвинул тофу и нарезал слайсами горсть шампиньонов, и мелкой соломкой — кусочек красного и кусочек зеленого перца чили.       Такемичи_<3_Хину: Ран молчит, Хару молчит… Вы оба что-то от нас скрываете? Вы встречаетесь?       haitani_ran: нет.       agatsumazenitsu: но ты же с кем-то встречаешься, Хару? извини, если это слишком личное…       Харучие читает комментарии и грустно качает головой.       — Знаете, ребята, — наконец решает признаться он. — Все очень непросто.       Харучие внезапно становится грустно из-за всей той неопределенности, из которой состоит его личная жизнь последние недели. Вариант, что Коконой в конце концов прекратит всякие отношения с ним, видится ему с некоторых пор весьма правдоподобным и больше остальных имеющим право на существование. И пусть он старается наслаждаться моментами их близости в разных ее проявлениях, но и они так редки, что порой ему думается, что лучшим решением было бы набраться сил и просто прекратить все это — попросить Хаджиме съехать, сказать, что с него достаточно этих непонятков. Но потом он вспоминает лицо Хаджиме, его теплую кожу и хрупкое тело, думает о том, что это приятно — когда тебе есть ради кого стараться, и что не будь Коконоя, он бы просто так и лежал на диване, пока в один прекрасный день на порог его квартиры не явился бы Майки и не спихнул его оттуда. И эти мысли, пусть и не совсем правильные и не совсем справедливые по отношению к себе самому, утихомиривают бунт внутри. Голова не становится ясной, но примиряться с холодностью Хаджиме и с тем, что они все меньше времени проводят вместе, становится на капельку проще.       minaki_no: Хару, не грусти! Все наладится!       Видимо, он призадумался уж слишком надолго, потому что в чат стали лететь слова поддержки. Многим — в первую очередь девушкам — было жаль, что с ним происходит что-то подобное. И они надеялись, что скоро все разрешится, и в итоге Харучие сможет быть спокойным и счастливым.       — Спасибо, — он правда растроган участием и сочувствием. — Спасибо вам всем, вы очень меня поддерживаете даже сейчас. Я думаю, мне просто стоит поговорить с этим человеком и все выяснить. А теперь мы вернемся к нашему тофу, ладно? Итак, напоминаю, я обсушил и надрезал тофу, нарезал немного перца чили и грибы, и теперь мы можем начинать готовить…       Ран чуть коснулся уголков губ салфеткой и бросил ее, скомканую, на тарелку. Встал из-за стола и, не позволив Харучие забрать его посуду, сам понес ее к раковине.       — Спасибо, Хару, это было очень вкусно, — мимолетно скользнув по талии Харучие свободной рукой, мурлыкнул он. Сидевший за столом Коконой гневно зыркнул на него, но стоило Рану посмотреть в ответ, тут же опустил взгляд в тарелку.       — Что-то не так, Коко? — беззаботно поинтересовался Ран. — Ты имеешь мне что-то сказать?       Харучие обернулся через плечо и напрягся. Коконой сидел нахохлившись и обняв себя руками. На несколько секунд повисла мрачная пауза, но затем Коконой вздернул подбородок и презрительно посмотрел на Рана.       — Ничего, — процедил он. — Если ты закончил здесь, тебе лучше убираться.       — Ран — мой гость… — вступился за Рана Харучие, но Ран мягко перебил его:       — Все хорошо, Хару. Мне действительно пора ехать, — он приблизился к Харучие и потянулся к его волосам. Указательным пальцем поддел лежащую на плече прядку и перекинул ее назад. — Спасибо большое за обед, было очень вкусно.       — Я всегда рад, ты же знаешь, — искренне ответил Харучие и смутился: глаза Рана вспыхнули нежностью, а на губах заиграла легкая улыбка.       — Спасибо, — произнес Ран в той же манере. — Звони, если что-то будет нужно. Я передам от тебя привет Ринни и остальным.       Дверь за Раном закрылась, но Харучие так и стоял, замерев в странных раздумьях и невидящим взглядом изучая белое деревянное полотно. Спустя минуту стояния так за его спиной послышались тихие шаги.       — А ты неплохо устроился, Хару, — ядовито прошипел Коконой, выделяя его имя и произнося так, как делал это Ран. Харучие резко обернулся и в непонимании уставился на Хаджиме. Тот стоял, скрестив руки на груди и глядя прямо на него пронзительным взглядом. От холода в его обсидиановых глазах становилось не по себе, но Харучие и предположить не мог, о чем он вообще говорил.       — Что? — непонимающе переспросил он. — Что ты имеешь в виду?       Коконой цыкнул, вздохнул и устремил взгляд к потолку с выражением, с каким люди страдают от чужой тупости.       — Тебя и Рана очевидно. У тебя же с ним что-то есть, да?       — А похоже, что есть? — Харучие не понравилось, какой оборот принял этот разговор, но то, что говорил Коконой, его буквально разозлило. Ведь кому, как не ему знать, кто и когда приходит в квартиру Харучие и на какое время в ней задерживается. А еще… Харучие мотнул головой в попытке как-то утрясти сумятицу в голове, и посмотрел на Хаджиме полным усталой тоски взглядом.       — Похоже, что ты пытаешься усидеть на двух стульях сразу, — бросил Коконой. — Ран флиртует с тобой, это видно, и ты не особенно против, даже поддерживаешь его.       — Если помешать тебе повести себя с ним невежливо — значит повестись на флирт и ответить взаимностью, — раздраженно повел плечами Харучие, — то мне нечего тебе возразить, — он развел руками и, не сказав больше ни слова, пошел в сторону кухни. Ему еще предстояло вымыть оставшуюся с обеда посуду, и это была отличная возможность остыть и успокоить нервы.       На Коконоя он даже не оглянулся — за это недоверие было очень обидно, и пусть он уже изучил его достаточно, чтобы понимать, что он — не тот, на кого Харучие мог бы претендовать или кого мог считать кем-то вроде своей собственности — скорее было наоборот, но такое отношение его действительно обидело. И эту обиду ему предстояло молча пересидеть и перетерпеть в одиночестве. Что он и планировал сделать за мытьем посуды.       Он домывал последнюю тарелку, когда услышал за спиной шаги. Оборачиваться не хотелось — не из чувства гордости, а от знания, что все, что он увидит у себя за спиной — Коконоя с выражением безразличия на лице. Харучие казалось, что скорее ад замерзнет, чем Коконой признает, что был с ним чересчур резок и ему не стоило говорить то, что он сказал.       Но ад, видимо, замерз. Потому что едва он поставил тарелку на сушилку и потянулся за полотенцем, чтобы вытереть мокрые руки, его лопаток коснулись холодные ладони. Скользнули в стороны, к рукам, и когда остановились на плечах, Коконой коснулся лбом его спины. Прижался чуть сильнее и тихо, нагревая дыханием кожу даже через одежду, произнес:       — Прости, я не должен был говорить такое про тебя и Рана. Это неправильно. Ведь, в конце концов, я был тем, кто наверняка своим поведением дал тебе понять, что наши с тобой отношения — это просто что-то, что ни к чему не обязывает ни тебя, ни меня. Я вижу, что ты зол на меня, и мне жаль.       Харучие медленно обернулся назад. Коконой так и стоял, упершись лбом в его позвоночник, а холод покоящихся на его предплечья пальцев распространял по коже мурашки. Подавшись чуть вперед, Харучие освободился от некрепкой хватки и развернулся лицом к не ожидавшему этого Коконою. Ему много чего хотелось сказать, но вместо этого он просто приобнял его одной рукой и потянул на себя. Прикрыв глаза, Хаджиме подался вперед и коснулся его в ответ.