Дождь в июле

Он купил ее. Ту глупую книжку, что посоветовал ему взбалмошный бескультурный тип в безлюдном саду. Зашел сразу после, едва миновав Тиргартен, в книжный магазин и схватил с полки первое попавшееся издание — красно-черная обложка с месивом окровавленных страниц привлекла внимание быстрее всех прочих. Рудольф не знал ни сюжета, ни автора, и даже аннотацию читать не стал. Он помнил лишь, что это про путешествия во времени и что главный герой преподаватель, как и тот кретин из сада. А потому не смог бы объяснить этот неясный порыв. Наверное, это было что-то глубинное — нечто внутри, чего он не видел, вело отчаянную борьбу за то, чего он не понимал. Это не мешало ему, а потому разбираться Рудольф и не стал. Книга практически ничего не стоила. Даже если бы она осталась пыльным кирпичом на пустой полке, это не та покупка, о которой он стал бы жалеть. Впервые он взялся за нее в понедельник. Еще на работе, в очередной раз бесцельно бродя вдоль взлетной полосы, чтобы размять затекшие за писаниной ноги, решил, что выделит на это час — между тренировками и сном, когда вынужденное безрадостное безделье наваливается с особой силой. Рудольф даже поменял лампочку в торшере и достал пропылившийся футляр с очками, что выписал ему доктор после последнего обследования. Ухудшение зрения с годами было неизбежно, стекла в очках были не толще бумажного листа, но это все равно не могло не уязвлять. Вот и теперь, водружая очки на нос, Рудольф в отвращении морщился, стоило хотя бы краем глаза приметить собственное отражение в бесполезном черном зеркале телевизора. Если бы не назначенный час, он бы бросил чтение только из-за этого — тяжесть на переносице и края тонкой оправы под бровями неустанно напоминали ему о тщедушности собственного тела. И все бы ничего, но уверенность в нем была последней, что еще сохранилась в Рудольфе. Читать он начал в дурном настроении и первые страницы часто порывался бросить. Он не понимал, зачем вообще делать что-то по совету глупого незнакомца, зачем тратить время, зачем прожигать электричество, в конце концов. Но часы над телевизором бесшумно шевелили стрелкам, а Рудольф все сидел под торшером и угрюмо перелистывал страницу за страницей. Он прочел чуть больше тридцати страниц плотным убористым шрифтом, и часовая стрелка передвинулась на следующий час ровно в тот момент, когда главный герой, чье имя Рудольф забыл еще разворота три назад, впервые шагнул в прошлое. Странное чувство, несколько позже распознанное рациональностью как разочарование, кольнуло пальцы. Час чтения истек. Рудольф положил книгу на одну из множеств незанятых полок. Он вернулся к ней на следующий день — все так же недовольно нацепил очки, щелкнул переключателем на торшере и со вздохом уселся на диван, по пути вытаскивая самодельную закладку из стикера, блок с которыми остался от предыдущего жильца вместе с потрепанными книгами. В этот раз Рудольф прочитал практически в два раза больше, к шестидесятой минуте дойдя до пятой главы второй части. Никакой романтики, как предупреждал незнакомец, пока не наклевывалось: текст был наполнен исключительно атмосферой прошлого и достаточно нескучными диалогами, после длинных пассажей Гессе кажущихся вершиной динамичности. И снова, как и в понедельник, Рудольф испытал некую досаду, откладывая книгу еще на сутки. Почему он не бросил? Этот вопрос время от времени настигал его в коридорах, являлся меж душевых струй и звучал в шуме метро — почему не бросил, как бросал все прочие книги? Потому что незнакомец оказался прав? Потому что доведенное бессонницей сознание пыталось ухватиться хоть за что-то? Потому что герой, чье имя Рудольф по-прежнему стабильно забывал, показался похожим на него самого? Он безэмоциональный — так тому сказала бывшая жена. Простой булыжник, пародия на человека, двигающаяся картинка без чувств и желаний. Рудольф тоже себя таким чувствовал. Но, как и Джек, не смог не растрогаться над письмом Гарри Данинга. Это дало ему маленькую, но отдушину — значит, хоть что-то он все же чувствовал. И надежда, что сможет почувствовать нечто большее вела его дальше. В среду он просрочил на двадцать минут. Это было плохо, потому что означало, что засыпать ему придется дольше. Следовательно, выспаться он не сможет. Далее будет весь день недоволен. Устанет больше обычного. Потратит последние силы на тренировке и… В конце концов, Рудольф осознал, что раздражение его, начавшееся с чтения, упирается в него же. Если он не выспится, то не сможет почитать столько же, сколько и сегодня. Это было как марафон — ты не должен бежать десять километров, если уже смог пробежать двадцать. В каком-то смысле его спас звонок — беспокоил Йонас, говорил, что по независящим от руководства причинам завтра у половины состава внеплановый перерыв в работе. Так и сказал — отчеканив без уточнений, дословно передал приказ и распрощался. Рудольф не стал заморачиваться и выяснять детали. Только поскрежетал зубами и отбросил телефон на диван. Сон был маленьким нарушением, но это… Ему придется перекроить все течение недели, и на ней нарисуется целых три неприятных дня вместо одного. Он подумал, что надо взять сценарий воскресенья — летом, пока погода сбоит не так часто, долгая прогулка была бы лучшим вариантом. Пробежкой он успеет забить этот день осенью, когда парковые тропинки превратятся в притоки Шпрее, а позднее, зимой, выходные плотно займет спортзал. Рудольф не любил солнце, но еще больше не любил пить таблетки, восполняющие все упущенные витамины, так что решение пришло быстро. Он вышел около полудня и некоторое время просто бесцельно брел вперед, пока в измельчавшей реке не забрезжили отсветы серебряной рыбы — первого предвестника того, что дорога вновь завела его в Тиргартен. Людей ожидаемо было мало, лишь туристы неровными группами сновали туда-сюда по мере продвижения вглубь. Вдали визгливо проносились машины. Шел Рудольф долго, и дорога для него то и дело гасла — вот он в густой тени деревьев, вот выходит на свет и с несколько секунд глядит на носящуюся с мячиком овчарку, вот ждет зеленого света у кольцевой дороги, вот вдали росой блестит знакомая узкая тропинка. Слайд-шоу зависло. Рудольф замер, вглядываясь в ту самую точку, за лесным забором которой грелся под переменчивым солнцем Паж и молчаливо стояло позабытое пианино. Ноги едва вновь не завели его в поросший сорняками сад. В прошлый раз он вышел туда случайно — снова забылся, отключил голову и просто шел, пока не уткнулся в увитый плющом и кустарниками забор. Тогда это показалось провидением — Рудольф как раз искал место поспокойнее, чтобы предпринять очередную провальную попытку почитать. Звенящая тишина сада привлекла его, как привлекает ароматный цветок пчелу. На чтение у него ушло не более десяти минут. Рудольф быстро заскучал от тяжеловесного слога и уже собирался вставать, когда небо, словно бы наказывая его за пренебрежительное отношение к столь чудесному подарку, разверзлось ливнем. А потом еще и тот идиот появился… Он походил на врезавшееся в многовековой замок торнадо. Взъерошенный, мокрый, но с улыбкой от уха до уха и горящими глазами. Пышущий молодостью и искрящийся неведомыми Рудольфу надеждами. Радостный, как щенок. Громкий. Незнакомец во всем был противоестественен ему — каждая черта его словно в кривом зеркале искажала все то, к чему привык Рудольф. И в этом смысле даже внешность его казалась издевкой. Рудольф мало его рассматривал — от одного только взгляда начинала болеть голова. Но он хорошо помнил, что волосы и кожа у мальчишки были не темнее его белесой рубашки, а лицо отдавало какой-то лисьей остротой. Рудольф же был создан из квадратов, из рубленных топором линий, и с годами тренировок только усугубил это впечатление. Он отвел взгляд от тропинки. Воспоминание о незнакомце быстро померкло. Впереди снова, бросая грозную тень на толпу, возвышался Бисмарк, словно титан, наблюдающий за своими сынами сквозь столетия. Рудольф не многое о нем знал — история всегда мало привлекала его в школе. Он помнил лишь, как восхищался им один из сослуживцев, как говорил он, что Афганистану не мешало бы обзавестись своим Железным Канцлером, чтобы наконец собрать из пустынных осколков истинную империю безо всяких интервенций. Наверное, так и было. Рудольф уже не мог спросить — тот сослуживец разбился на очередном задании. Едва он успел сделать шаг от памятника, как в плечо врезалась мельтешащая синяя тень. Какой-то парень с длинными крашеными волосами активно махал руками и на всю площадь разглагольствовал: — …Но вы сказали, что я могу выбрать любую тему! — Ты мог выбрать любую тему в первые дни, Яспер. Никто не виноват, что ты тянул до последнего. Впредь думай на будущее, — отвечал ему спокойный, до ужаса знакомый голос. — Но я не хочу писать про этого глупого Тутмоса! Мне эта египтология даром не сдалась. Парень вновь взмахнул руками и, стянув с запястья резинку, принялся убирать вздыбившиеся волосы в хвост. Рудольф невольно обернулся, привлеченный буйством красок, и обмер. Тот самый незнакомец, что встретился ему в дождь, с суровым лицом стоял рядом с неким Яспером и в раздражении стучал ногой. — Во-первых, ты будущий историк, — говорил он с нажимом, делающим его по-кошачьи урчащий голос совсем уж странным, — и не можешь так нагло игнорировать настолько существенный пласт. Во-вторых, повежливее с величайшим воином, за такие слова недолго стрелу в голову получить. Он вперил в Яспера серьезный взгляд и, не уловив там и толики понимания, тяжело вздохнул. А после отеческим жестом, так не подходящим его возрасту и внешности, положил ему руку на плечо и уже мягче произнес: — Попроси кого-нибудь обменяться, Яспер. Я слышал, Штурц тоже недоволен тем, что ему досталось. — А что у него? — тут же зажегся парень. — Кажется, Алп-Арслан. Надеюсь, что хоть сельджуков ты добрым словом помянешь. Незнакомец многозначительно выгнул белесую бровь, на корню пресекая дальнейшие возражения. Яспер потупился, но все же кивнул и постарался выдавить улыбку. — Ладно, тюркские народы вроде интересные. Спасибо за совет, герр Фишналлер. — Все должно быть интересным, Яспер. Иначе я не знаю, чем ты оправдываешь свое пребывание на факультете. — Вкусным обедом, — усмехнулся студент, спиной пятясь к светофору. — Еще одна такая шутка, и на экзамене в конце семестра принимать тебя будет лично Осирис! — прикрикнул незнакомец и тут же заулыбался. Рудольф нахмурился. Кажется, слово «незнакомец» уж устарело. Советчика его звали Фишналлер. И он, словно бы умел читать мысли, мгновенно обернулся, стоило об этом подумать. Взгляды их пересеклись, будто и не было толпы вокруг. Может, и впрямь не было. Рудольф, увлекшись случайно подслушанным разговором, не заметил, как туристы разбрелись по прочим тропинкам. — Студенты… — чуть смущенно улыбнулся Фишналлер, пожимая плечами. — Дал им задание написать доклады о военачальниках разных эпох и народов; штук пятьсот в списке было, не меньше, а они все равно умудрились пересобачиться. — Первокурсники? — зачем-то уточнил Рудольф. Может, чтобы он прекратил улыбаться. Эффект, правда, вышел противоположный. — Ох, если бы. Те и слова бы не сказали, молча растащили и все. Они же пуганные первый год, едва ли не в рот заглядывают. А эти… совсем от рук отбились. Больше не об учебе думают, а о своих подростковых драмах. — Мне показалось, вы одного возраста, должны понимать. — …Нет. Я в таком возрасте мало отвлекался. Все тогдашние свидания проходили в библиотеках, а подружки теперь стоят на полках. Время от времени возвращаюсь, вспоминаю молодость… Фишналлер шутливо закачал головой, отчего зачесанные назад длинноватые волосы рассыпались и встали шорами у висков. Рудольф глухо хмыкнул. Он не выглядел как тот, кто стал бы просиживать жизнь за книгами. Даже сейчас Фишналлер был одет так, словно только что возвратился с курорта — кое-как заправленная в свободные брюки шелковая рубашка его пестрела ярко-желтым зебровым узором, а подвешенные на ремне цепочки то и дело побрякивали на легком ветерке. — Извините, — спохватился он, шатнулся вперед и с готовностью протянул Рудольфу руку, — я даже не поздоровался. Приятно снова вас видеть. Рудольф вновь хмыкнул и коротко сжал его длинную ладонь с перипетиями поблескивающих колец. Тяжело было вспомнить о приветствии в таком случае — вся голова была забита размышлениями о том, какова вообще вероятность встретить незнакомого человека дважды в практически одном и том же месте. Кажется, об этом думал и Фишналлер, и взгляд его то и дело перескакивал на узкую тропинку меж далеких деревьев. — Вы читаете ту книгу? — спросил он, когда пауза совсем уж неприлично затянулась. — Да, — помедлив, кивнул Рудольф. Фишналлер засиял. — И как? Я угадал или стоило еще подумать? — Пока неплохо. Бросить не хочется, по крайней мере. Рудольфу хотелось бы ответить точнее, но в самом деле он так и не понял, нравится ему книга или нет. Она определенно была интересней всех прочих, что попадались ему в заумной стопке бывшего жильца, но до целостного мнения было пока далеко. Да и, честно сказать, Рудольф не был уверен, что оно у него появится. У него были проблемы не только с выражением собственных чувств, но и с анализом прочитанного, просмотренного и так далее — в моменте он что-то ощущал (мог сказать — приятное или нет, но на этом все и заканчивалось), а после просто забывал, как будто этого и не было вовсе. — Значит, сюда пришли почитать? — продолжил Фишналлер, но настороженный взгляд его так и не наткнулся на сумку или рюкзак, в которой можно было бы нести книгу. — О… видимо, я ошибся. Наверное, у вас тут другие дела. — Нет, — просто ответил Рудольф, не понимая, отчего взялось это странное выражение на лице его нового знакомца — бесцветные брови его выгнулись, как разведенный мост, а нижняя губа исчезла под верхней. — Просто… я подумал, что, если вам понравилась книга, вы могли бы захватить ее с собой сюда. Сделать два дела одновременно, так сказать, и… Голос его ненадолго потух. Два дела одновременно… Рудольф задумчиво сощурился. Да, это было бы вполне целесообразно — получить нужную дозу солнечных лучей и выделить себе дополнительный час на чтение. В воскресенье, если погода останется благосклонной, стоит поразмыслить над этим еще раз. Обычно он так не делал — каждому занятию свое время, незачем смешивать. Он не какой-нибудь Цезарь, в конце концов. Если в расписании стоит тренировка — он потренируется. Если бы там стояли условные полчаса на просмотр телевизора — посмотрел бы его строго минута в минуту. Соединить это, как делали то многие на беговых дорожках его спортзала, ему бы и в голову не пришло. За последний год он лишь раз нарушил этот порядок, прихватив с собой «Сиддхартху» — не для двух дел, а потому что подумал, что так, на улице, не сможет найти сторонних занятий и убрать книгу на полку при первом же неизбежном порыве бросить. Природа, однако, нашла свои способы отвадить его от Гессе. — …получить в два раза больше удовольствия, — закончил Фишналлер, и брови его наконец пришли в норму. — Удовольствия? — спросил Рудольф прежде, чем успел подумать. Ему стоило молча согласиться, потому что выражение лица Фишналлера теперь сделалось еще страннее. Он глядел на него, как на диковинную змею в серпентарии. — Ну… да. Можно было бы занять удобную лавочку в тени раскидистого дерева, насладиться пением птиц в высоких кронах и шелестом листвы, прочувствовать терпко-сладкий аромат травы. И все это с увлекательным сюжетом. А иногда свет так красиво играет на страницах, вы не замечали? Бумага от него становится такой… сказочной, что ли. Обязательно попробуйте как-нибудь, если будет настроение. Фишналлер робко улыбнулся, будто бы стыдил себя за этот словесный порыв. Рудольф с несколько секунд молчал, не зная, как занять образовавшуюся неловкую тишину. Он не понимал, отчего ему вообще ее нужно занимать, но точно чувствовал, что без этого никак. — Вы писатель? — наконец спросил Рудольф сухо. — Больно образы продумываете. — Что? — Фишналлер вспыхнул, и румянец на его бледном остром лице казался пунцовым. — Ох, нет. Нет, к сожалению. Слишком много читаю, наверное. Я, вообще-то, историк. Преподаю в университете Гумбольдтов. Хотя это и так понятно, пожалуй. Иначе я бы здесь не ошивался. Он снова улыбнулся, переминаясь с ноги на ногу. Рудольф не без удивления хмыкнул. Он слыхал, что тот университет — просто мечта для многих. А еще, кажется, в нем учился тот, кто так милостиво сейчас укрывал их тенью от палящего полуденного солнца. И потому было удивительно, что такой… иррациональный мальчишка, как Фишналлер, может там преподавать. Он даже на ассистента при профессоре не тянул, не то что на учителя. Встреть Рудольф его толпе, принял бы за студента. — У вас перерыв, видно? — вновь спросил он, оглядываясь на перемигивающиеся светофоры у кольцевой дороги. Университет, помнилось, был недалеко от Бранденбургских ворот. Минут сорок пути прогулочным шагом, если не меньше. Тогда и впрямь понятно, отчего они сегодня вновь столкнулись — оба так непозволительно часто бывали в Тиргартене, что встреча оставалась лишь вопросом времени. Рудольф даже подозревал, что виделись они и раньше, просто никогда не обращали друг на друга внимание. — Нет, просто день незагруженный, — с полуулыбкой ответил Фишналлер. — Уже иду домой. Он подергал лямку перекинутой через шею холщовой почтальонки дымчато-синего цвета, точно это могло быть доказательством его планов. Рудольф удивленно выгнул бровь: — Пешком? — Тут недалеко. Не больше часа. Фишналлер чуть помолчал, будто не решался сказать то, что тут же пришло ему в голову, но все же не сдержал порыва: — Я еще собирался в кафе зайти. Если хотите… Ну, в целях обсудить книгу, конечно… Так вот, если хотите, то можете составить мне компанию. Он вперил в него взгляд поблескивающих серых глаз, в солнечных лучах выглядящих совершенно бесцветными, и уже, кажется, приготовился принять отказ. Рудольф откровенно завис. Он собирался только прогуляться, а после… В воскресенье у него не было планов на «после». И сейчас — тоже. Мотива отказать не находилось. — Ладно, — не так уверенно, как хотелось бы, выдал Рудольф. Фишналлер радостно заулыбался. — Что за кафе? — Итальянское. В Альт-Моабите. Идти минут пятнадцать. Там подают замечательную пиццу и вполне неплохое просекко. Он поиграл бровями, видимо, надеясь, что алкоголь заманит Рудольфа лучше всего прочего. Пришлось изрядно напрячь память, чтобы вспомнить, что это вообще такое — его это просекко. Последние лет пять Рудольф не пил ничего крепче пива и в пивную карту ресторанов, где ел в зависимости от загруженности автобусов, не особо заглядывал. Фишналлер сделал пару шагов вперед, и они неловко поравнялись. Рудольф отступил влево, чтобы не задевать его даже краем кожанки, и некоторое время старался привыкнуть к неспешному шагу. Сам он ходил быстро, точно куда-то вечно спешил, и с годами научился с удивительной легкостью маневрировать меж встречных прохожих. Фишналлер же полз, как улитка, и все глазел по сторонам, словно в Берлин приехал только вчера, а напротив дворца Бельвю и вовсе завис, по-видимому выискивая среди кишащих на газоне служащих президента. Молчание все тянулось, к мосту Лютера сделавшись совсем уж тяжеловесным. Будь они друзьями, помолчать было бы и неплохо. А так Рудольф с каждым шагом все больше сомневался в своем откровенно глупом решении. Ему стоило сослаться на выдуманные дела, а не идти с незнакомцем черт знает куда. Как он вообще мог вот так просто согласиться — спонтанно, без задней мысли, нарушив годами выстроенный распорядок? Пожалуй, природа этого была та же, что заставила его купить книгу, однако теперь Рудольф не собирался так просто от этого отделываться. Это не было пустяком, парой евро за кусок сшитой бумаги. Не было тем, что можно отложить на полку. Он уже не мог свернуть на соседнюю тропинку и уйти, не объяснившись. Он зачем-то сознательно втянул себя в то, что еще вчера вызвало бы ужас вперемешку со смехом. Было ли дело в том, что тот самый распорядок уже нарушило командование? Быть может, Рудольф разозлился даже больше, чем сам осознал, и потому поступил как неразумный ребенок, из-за одной не подошедшей детали рушащий пазл целиком. Решил, что, раз уж день уже испорчен, он сам превратит его в сущий ад — в то, чем и считал любое несогласованное вторжение. — Значит, читаете… — перебивая поток мыслей, заговорил не выдержавший гнетущей тишины Фишналлер, когда они проходили середину моста. — Знаете, я удивлен. Нет, правда, на вашем месте вряд ли бы я взялся читать что-то по совету незнакомца. Особенно с учетом того, как фривольно я вел себя первые минуты. — Мне было интересно, угадали вы или нет, — поразмыслив, ответил Рудольф. Ему хотелось бы молчать и дальше, раздумывая над тем, как лучше и вежливее уйти раньше, чем на горизонте замаячит кафе, однако он справедливо опасался, что Фишналлер все равно найдет тему для щебета. — Занимательно. — Он задумчиво хмыкнул. — Вы могли бы прочесть аннотацию и уже по ней понять, угадал я или нет. Но, видно, увлеклись больше. — Я не читал аннотацию. — Значит, просто поверили мне на слово? — Он отчего-то широко улыбнулся. Рудольф уязвленно цыкнул. — Судя по вашей реакции, у вас это не в привычке — верить кому-то на слово, так? — Наоборот. — Вы говорите о приказах, полагаю. Но это не… Не смотрите так. Я сразу понял, что вы военный. У вас волосы странно выцвели, а еще вы интересовались на эту тематику в разговоре о книгах. Да и внешний вид, при всем уважении… — Фишналлер развел руками, точно это было само собой разумеющееся. — В общем, я хотел сказать, что выполнять приказы не есть верить на слово. Вы можете быть не согласны с генералом, но не подчиниться не имеете права. У меня же нет над вами никакой власти. Никто не заставлял вас покупать книгу. Это ваше единоличное решение. Значит, вы поверили на слово. Он снова улыбнулся, замирая посреди тротуара одновременно с Рудольфом. Тот почувствовал, как начинает болеть переносица — так сильно нахмурился. — Вы поняли, что я военный, из-за волос? — не верящим тоном спросил он, вглядываясь в невинно поблескивающие глаза этого недоделанного Эркюля Пуаро. — Это было лишь одним из факторов, но да. — Фишналлер кивнул и коротко коснулся собственного затылка. — У вас здесь, на кончиках и по вискам, светлее волосы. Как будто бы фуражку носите… Значит, я угадал? Вы солдат. — Пилот, — поправил Рудольф все тем же тоном. Ладно с книгой — простая случайность, — но это… Будь у него паранойя, Рудольф решил бы, что мальчишку к нему кто-то подослал. Спасало лишь осознание того, что никому он не нужен. Особенно чтобы так заморачиваться. — О! — воскликнул Фишналлер, обрадовавшись, казалось, еще больше. — Видите, я не всесилен. Ни за что бы про авиацию не подумал. И все-таки она военная, так? Если вы не поправили меня. Они неспешно возобновили ход. Рудольф повел челюстью и все же решился ответить искренне: — Ненадолго. — Уходите в гражданскую? Интересно. Я хотел бы спросить о причине, но она может быть личной, полагаю. — Вы можете попробовать угадать. Это, как и согласие, вырвалось раньше, чем в голове успел собраться консорциум из безапелляционности, черствости и замкнутости. Рудольфу и впрямь жутко хотелось поглядеть на то, как Фишналлер станет раздумывать здесь. За что он вообще зацепится? — Я мало знаю об устройстве армии, к сожалению, — начал он, забавно хмуря брови. — Но вы выглядите уставшим — простите, если это не так, я не видел вас в ином состоянии, не могу судить полноценно, — к тому же вы странно фыркнули, когда я говорил о приказах. И опять тот вопрос про книги… Фишналлер недолго помолчал, по-видимому, подбирая слова. Рудольф впился в него взглядом, будто в цель меж снайперской разметки. — Я тогда предположил, что вы либо хотите погрузиться в неведомую атмосферу войны, либо обдумать уже пройденную. Но вы взрослый. И кажетесь разумным. Вряд ли в таком возрасте имеет место быть тяга окунуться в войну. Только безумцы ее жаждут. Фишналлер быстро оглядел его с ног до головы, анализируя реакцию. Рудольф зачем-то кивнул. Потом подумал и снова кивнул. И впрямь, на войну первым делом рвутся за кровью. И лишь после — за справедливостью. В каком-то смысле — до этого он пока дойти не успел, но чувствовал, что сегодня ночью, в приступах очередной бессонницы, сложит эти мысли воедино — ему стало приятно, что Фишналлер это понимает. Рудольф навскидку мог дать ему лет двадцать пять, а значит те далекие события на востоке он застал только мельком и в глубоком детстве. Обычно подростки, которых он видел и слышал мимоходом, выражались иначе; большая часть из них не ратовала за полноценные военные действия, но вещи, которые они говорили, вполне могли посоревноваться со всем тем, что окружало Рудольфа много лет назад. Только наоборот. Повестка поменялась, методички остались. — Так что я остановлюсь на втором, — продолжал Фишналлер. — Вы когда-то прошли боевые действия, что, разумеется, оставило неизгладимый отпечаток, а теперь из года в год вяли в ненавистной армейской атмосфере. И уходите в гражданскую авиацию, чтобы доказать себе, что когда-то так привлекавшее вас небо все же может быть не омрачено туманом войны. Он взглянул на него без капли победного хвастовства. Напротив — с сожалением. С таким искренним, на какое, пожалуй, вообще был способен. Рудольф мало разбирался в человеческих чувствах, но даже он не мог этого не понять. И ему еще раз — все так же на подкорке и далеко — стало приятно. Но тут же он, вернув лицу былую жесткость, одернул другой, частичной, но все же правдой: — На объекте, где нас держат, делают аэропорт. Я привык к месту. — А… — Фишналлер потупился. — Простите. Я слишком глубоко копнул. Издержки профессии. Видимо, те разы моего магического предвиденья — лишь исключения из правил. Он смущенно пожал плечами и стал вглядываться в поросль домов впереди. Рудольф тоже замолчал, думая о том, что, быть может, и не стоило его так осаждать. Мальчик был прав — на том самом глубоком уровне, куда, как выразился, копнул. Это просто Рудольф предпочитал обитать на поверхности, чтобы не занимать себя бессмысленными раздумьями и проблемами. Это было чем-то инстинктивным — попытаться ткнуть его носом в ошибку. Пусть выдуманную, в сути своей. Рудольф побоялся, что, раз Фишналлер смог разгадать и это — да еще и по таким глупым зацепкам, — то сможет и гораздо большее. И дело тут было не столько в раскрытии тайн, сколько в его привычке болтать. Рудольфу было все равно, узнай о нем Фишналлер что-то эдакое. Куда больше его волновало то, что он может не удержаться и рассказать это «эдакое» ему самому. — Вот и кафе, смотрите, — неуверенно позвал Фишналлер, указывая на полукруглую ярко-красную вывеску в метрах шестидесяти. — Предпочтете места на улице или внутри? Рудольф пожал плечами. К обеду становилось все жарче, но прохладный ветерок это нивелировал. Внутри наверняка окажется кондиционер, но может быть душно из-за количества посетителей. В принципе, выбор бессмыслен. Обычно он выбирал места подальше. В кафе до метро был по обыкновению никем не занятый закуток меж искусственного самшита, а в хорватском ресторане Рудольф садился в самое далекое от толпы место. Не то чтобы присутствие посторонних его смущало, просто Рудольф не любил лишней болтовни. А сейчас, очевидно, от нее было не спастись. Фишналлер, воспользовавшись его заминкой у разрисованного яркими мелками стенда с рекламой холодного чая, выцепил из курсирующих по внешней веранде посетителей официанта и принялся о чем-то с ним беседовать. Рудольф не слышал, подойдя только к концу разговора, но явственно увидел, как официант кивнул и махнул в сторону дверей. — Говорит, есть отличное место на террасе сзади, — сказал Фишналлер, спеша к скучающей хостес. — Он ведь не это говорил, — хмуро отметил Рудольф. Официант точно указывал в зал. И, судя по тому, что хостес они встретили здесь же, на улице, она к той беседе тоже причастна не была. — Ладно. — Фишналлер показательно закатил глаза. — Он сказал, что в зале много людей. — Зачем он это сказал? — Потому что я спросил, очевидно. — Зачем вы это спросили? — Знаете, у меня есть пятилетний племянник, и он и то задает меньше вопросов. — Он резко выдохнул, в переносицу ему вперив напускно грозный взгляд. — Я спросил у него про места, чтобы выбрать то, где меньше всего людей. Вы явно не любите толпу, а со мной согласились идти из вежливости. Не хотел смущать вас еще больше. Довольны? — Вполне. Рудольф кивнул, послушно отходя за ним на террасу. Притихшая хостес обменялась нечитаемыми взглядами с навострившей уши официанткой и, едва окруженный вязаными кашпо с раскидистыми растениями столик успел обзавестись посетителями, упорхала обсуждать подробности этой нелепой перепалки. Рудольф неуклюже приземлился на ротанговый стул с ужасающе яркой синей подушкой, и от нечего делать стал приглаживать чуть шершавую пикниковую скатерть в бело-кирпичную клетку. Фишналлер, снова сделавшись похожим на радостного щенка, ухватился за ламинированный прямоугольник меню. Воцарилась чертовски неловкая тишина. Рудольф то глазел по сторонам, убеждаясь, что терраса действительно практически пуста, то осматривал достающие ему до плеч листья декоративных пальм, а то и вовсе искал среди облаков более-менее осмысленные фигуры. Смотреть на Фишналлера ему хотелось в последнюю очередь. Только сейчас, оказавшись в этой претящей ему всеобщей радостной летней атмосфере, окутанной обеденным теплом и наполненной тихой латинской музыкой, он наконец понял, на что согласился. И теперь мысль о том, что неприлично было уходить на полпути, казалась ему невероятно глупой — именно тогда и надо было. Вот теперь уже точно никак. Рудольф не помнил, когда в последний раз с кем-то куда-то ходил. Вполне вероятно, что такого и не было. Быть может, с родителями когда-то. И тогда еще большим безумием было пойти с этим Фишналлером. Этот тип заболтал его. Точно. Увлек своими глупыми догадками и дотащил до самого кафе, как пса на поводке. Рудольф, видно, с годами стал слишком впечатлительным. Или так долго ограждал себя от всего, что, заскучав, неразумно уцепился за первую попавшуюся возможность дотянуться до чего-то хоть немного интересного. Наверное, Фишналлер и об этом догадался. А потому подлостью с его стороны было так поступать. — Что будете заказывать? — спросил он, с десяток секунд понаблюдав за мельтешением меню в руках Рудольфа. — Не знаю, — честно признался тот, быстро окинув позиции взглядом. Минутою ранее Фишналлер выразил желание заказать какую-то там пиццу, и его это вполне устроило. — Вы не можете наесться только ею, — отметил Фишналлер и со вздохом забрал меню обратно. — Как насчет салата? Можете заказать тот же, что и я, если не хотите выбирать. — Я не люблю сыр Фета. И мне хватит пиццы. Фишналлер вновь закатил глаза — не более серьезно, чем в первый раз — и повторно пробежался по меню. Рудольф со скучающим видом стал крутить зубочистку. В самом деле у него была одна мысль, но она казалась глупостью. К тому же Фишналлер мог счесть ее подначкой. В сути, отчасти подначкой она и была. Но еще больше — словесным воплощением все того же идиотского интереса, за который и сумел подцепить Рудольфа Фишналлер. — Пицца и просекко — плохой вариант, — проговорил он, вздернув бровь. — Алкоголь на пустой желудок плохо действует. Особенно в возрасте. Вы потом даже до метро дойти не сможете. — Вы назвали меня старым? — нахмурился Рудольф. — Вероятно. — Фишналлер же напротив, расплылся в обаятельной улыбке. — Я не знаю ваш возраст, конечно, но мало ли. В первый раз вообще принял за сверстника. В тени туч плохо морщины разглядел. — А теперь вы назвали меня морщинистым. — Разве что немного. В этот раз он даже рассмеялся. И, верно, именно поэтому Рудольф вместо презрительного фырканья улыбнулся в ответ. Так, слегка, почувствовав лишь легкое неудобство в щеках. Этой пренебрежительной грубостью мальчик явно решил вытеснить его смущение раздраженной смешливостью. — Мне сорок, — без обиняков сказал он, и Фишналлер как-то странно качнул головой. — А мне скоро тридцать. Видите, разница не так уж и велика. Не обижайтесь. И снова ему улыбнулся, словно шлифовальным станком проходясь по былым словам. Рудольф неоднозначно хмыкнул: — Десять лет — большой разрыв. — Женщины в окружении моего отца рассмеялись бы вам в лицо. Фишналлер смешливо пожал плечами и бросил быстрый взгляд на широкие окна кафе. До появления официанта оставалось не так уж и много времени, а он явно намеревался уговорить Рудольфа выбрать хоть что-нибудь. Былая глупая мысль вновь кольнула пальцы. — Ладно, салат вас не устроил, — заговорил Фишналлер, возвращаясь к меню. — Суп в такую погоду решение тоже не из лучших. Есть еще рыба, омлеты, пасты и… — Вы могли бы угадать, — наперерез ему сказал Рудольф и тут же прикусил язык. Мысль и впрямь была глупой, а сказанная вслух и вовсе стала идиотской. — Как с книгой. Там же… угадали. От одного до десяти — насколько хотел Рудольф ударить себя по лицу? Примерно на пять. Середина всегда хороший вариант. Ему стоило замолчать, но он, видно, решил, что маловато опозорился. Угадать, серьезно? Потрясающе. Теперь этот идиот знает, что его размышления его заинтересовали. Еще больше самодовольства на его и без того хвастливом лице Рудольф просто не вынесет. Фишналлер смотрел на него мучительно долго и молчаливо, пока наконец взгляд его не сделался подозрительно сияющим. Рудольф выдохнул. На его месте он бы послал себя подальше. Не то чтобы его это задело — может, стало бы хорошим поводом и впрямь уйти, — но… Вступать с Фишналлером в конфронтацию не хотелось. Рудольф знал, что не вытянет. С таким длинным языком, как у этого типа, можно любого вокруг пальца обвести. — О, хотите, чтобы я снова побыл Бенедиктом Камбербэтчем, — широко улыбнулся Фишналлер и хитро сощурил бесцветные глаза. — Ладно. Вы хорошо сложены, так что скорее всего много занимаетесь, а значит нуждаетесь в белке больше прочего. В таком случае лучше предложить мясо. Но какое? По пути сюда встретились как мусульманская мечеть, так и синагога, но ни на ту, ни на другую вы не посмотрели как-то по-особенному. Так что я могу сделать вывод, что вы атеист — или агностик — и не сковываете себя предрассудками по поводу пищи. А в таком случае я назову… — он развернул к Рудольфу меню и стукнул идеально подстриженным ногтем по одной из позиций, — свиной стейк с грибами и крокетами. Сойдет? — Вполне, — тихо выдавил Рудольф. Стейк и впрямь был неплохим вариантом. Рудольфу подумалось, что он и сам бы мог его заказать, если бы не решил играть в эту идиотскую игру. Угадать, что он занимается спортом, было легче легкого, но слова Фишналлера все равно со звучным звяканьем упали в копилку в пользу его «магического предвиденья». Заказ он делал сам, не переставая лыбиться прилизанной официантке так активно, что Рудольф ненадолго подумал, будто он с ней заигрывает. А после, самостоятельно разлив принесенное в первую очередь просекко по бокалам, снова попытался растормошить зависшего в прострации Рудольфа: — Надеюсь, вы не думаете, что я спецагент. Он весело поиграл бровями, попутно устраивая на поверку не такую уж и легкую сумку на спинке стула. Рудольф, не сдержавшись, саркастично цыкнул: — Слишком много болтаете для спецагента. Они, как мне помнится, в большей мере молчат в тряпочку, чтобы лишней информации не выдать. — Неужто? — Фишналлер моментально посерьезнел. — Мы знакомы примерно… ну, часа два, и половину этого времени болтал в основном я. Какую информацию я успел выдать? Рудольф нахмурился. Он пытался припомнить все, что говорил Фишналлер, но в голове крутились только его витиеватые фразочки-догадки и белый шум прочей болтовни. Изнутри начинало подниматься колючее раздражение. Рудольф не мог воссоздать всего, и теперь его бесило, что он вообще должен это делать. Хотя вряд ли кто его заставлял. — Вы учитель, — наконец сказал он, складывая руки на груди. Фишналлер невинно пожал плечами. — Изначально вы подслушали это из разговора с Яспером. Так что не в счет. А после мимолетно — так, будто пытался то скрыть — улыбнулся одним лишь краешком губ и быстро спрятал взгляд в переливах просекко. Рудольф тяжело вздохнул и нахмурился сильнее. — Вы… много читаете. — Неплохо. Но учителям полезно много читать. — Хорошо, — фыркнул Рудольф, звучно стукнув основанием ладони по столу. Фишналлер мелко вздрогнул, но быстро вернул себе былой вид, — большую часть из этих двух часов вы болтали обо мне или о книгах. Но вы точно не спецагент. — Замечательно, что вы пришли к такому выводу. — Он добродушно покивал. — Но я вполне мог бы быть спецагентом и вести вас по ложному следу в эту сторону. Видели? Вы закончили тем, с чего я начал, только решили, будто сами сделали такой вывод. Рудольф вперил в него грозный, как громовая туча, взгляд. Фишналлер еще недолго смотрел в ответ, а после, прыснув, откровенно расхохотался. Захотелось припечатать его по лицу, но Рудольф стоически сдержался. — Не обижайтесь, — быстро сказал Фишналлер, замахав руками. — Я просто пытаюсь вас растормошить. Решил, что, раз уж вы сурового склада человек, лучше сделать это через агрессию. Вы бы накричали на меня, разогрелись, а после мы бы хорошо поговорили. Он подвигал плечами, имитируя драку, но вид Рудольфа так и остался пасмурным. — Я не кричу, — только и сказал он и сделал добрый глоток просекко. Горечь алкоголя ненадолго уняла раздражение. — Ваше дело, — кивнул Фишналлер. — Это даже похвально. Не в вашем случае, конечно. Они снова уставились друг на друга, только в этот раз Фишналлер отчего-то не засмеялся. Лишь тяжко вздохнул, тоже сцедил немного просекко и попытался зайти с другой стороны: — Мы знакомы, как я уже говорил, всего два часа, так что лезть в психологию было бы моветоном. Попросите меня вернуться к этой фразе, если после этого обеда не заклеймите врагом народа. Он коротко, прямо-таки вежливо улыбнулся и определенно облегченно выдохнул, когда в это же мгновение у столика появилась официантка. От сияющего под солнцем стейка еще шла тоненькая струйка пара, а от салатной тарелки буквально пышало холодом. Рудольф подождал, пока Фишналлер отыщет первый кусочек сыра меж листьев, и только потом воткнул нож в сочное мясо. Воцарилась короткая успокаивающая тишина. Рудольф наконец смог перевести дыхание, активно работая челюстями, пока мерно жующий Фишналлер через каждые три-четыре секунды делал крохотный глоток просекко. От голоса его, пусть хрипловатого, но бодрого, уже начинала побаливать голова. Да и от собственного — тоже. Рудольф определенно отвык так долго с кем-то разговаривать. Латино стало играть громче. Солнце заняло высшую свою позицию и засияло еще ярче, так что небольшая компания официантов с раскладными зонтами завозилась у столиков рядом. Спустя каких-то пару минут вся терраса уже пестрела чуть колыхающейся на легком ветерке ярко-красной леденцовой тканью. Спецагент второй раз наполнил бокалы. Рудольф мысленно хмыкнул. Сейчас, когда уши не резал его баварский говор (тут он победно вздернул подбородок, едва не ткнув Фишналлера в собственную догадку), тот его пространный разговор казался отчасти разумным. Фишналлер намекнул ему, что пора бы если не поиграть в сыщика самому, то хотя бы словами через рот уточнить необходимый для нормального человеческого общения минимум. — Как вас зовут? — спросил Рудольф, костяшкой вытерев губы от крошек крокета. Фишналлер ненадолго завис. — О, я думал, вы не вспомните, — смешливо ответил он, но вид его остался все тем же — смущенно-удивленным. — Я предпочитаю, чтобы ко мне обращались по фамилии, так что давайте имя мое сейчас прозвучит в первый и последний раз. Он с усилием вдохнул, словно собирался нырять на большую глубину, и с готовностью протянул Рудольфу ладонь. — Николаус-Александр Фишналлер. Рудольф почувствовал, как раздуваются щеки от рвущегося наружу смешка. Фишналлер оскорбленно встрепенулся. — Что? Хотя бы сделайте вид, что вам не смешно. — Это оба имени? — шумно сглотнув, уточнил Рудольф, и голос его предательски дрожал от подступающего хохота. — Или одно и… — Одно и цельное, — со скорбным видом прервал Фишналлер. Нет. Прервал Николаус-Александр. Да, так было лучше. — Как Анна-Мария. Рудольф, откинувшись на спинку стула, прижал ко рту кулак, но и это не спасло его от прерывистого и крайне очевидного хмыканья. Фишналлер закатил глаза и отпил из бокала с таким рвением, что впору было брать бутылку. — А второе какое? — тихо спросил Рудольф. Фишналлера перекосило еще больше. — …Готлиб. — Бог ты мой… В этот раз он прижал ко рту всю ладонь, устремляя взгляд в небо, точно хотел отыскать там ответ на вопрос, мучавший, очевидно, обоих за этим столиком — кому так насолил Фишналлер в детстве, что родители его из всех имеющихся на Земле имен выбрали это сочетание. — Если бы я знал, что это вас так развеселит, — проговорил Фишналлер, — сказал бы в первую минуту знакомства. Может, тогда бы вы не строили из себя каменную глыбу. — Не обижайтесь, — ввернул Рудольф, не сдержав ехидной ухмылки. Следующая порция стейка показалась ему вдвое вкуснее предыдущей. Фишналлер был прав — его это развеселило. И теперь все, что он говорил, было подкреплено эгидой дурацкого имени. И если бы не успевшая прицепиться привычка Рудольфа мысленно называть его по фамилии, он бы не успокоился. — Скажите, что вас зовут Райнхарт-Фредерик или как-нибудь типа того, — попросил Фишналлер, без энтузиазма прожевав салат. — Не хочу позориться один. — Нет, мне больше повезло. Рудольф не без удовольствия пожал плечами и снова протянул руку — для уже третьего рукопожатия за день. Так же редко, как и разговаривал, Рудольф до кого-то дотрагивался, так что Фишналлеру следовало бы догадаться и том, что для него делают слишком уж много исключений. И если не быть благодарным за это, то хотя бы вести себя повежливее. — Хюртманн — тоже глупая фамилия, — хмыкнул он, вздергивая брови. Рудольф только цыкнул, и просекко под его губами забавно взбурлило. — Но имя красивое, согласен. Нам бы обменяться. — Обменяться — это поменять одно на другое, а я лучше застрелюсь, чем буду зваться Николаусом-Александром. — Готлибом, — поправил Фишналлер. — Николаусом-Александром Готлибом. И согласен, тут лучше застрелиться. Он скомкано улыбнулся и мимолетно, как бы случайно провел по предплечьям, под таким ярким солнцем кажущимся почти преступными в своей бледности. Рудольф помолчал, дожидаясь, пока вновь объявившаяся официантка унесет опустевшие тарелки, и только после сказал: — Стейк был хорошим решением. — Спасибо. — Фишналлер не без труда расправил плечи и постарался улыбнуться так, как улыбался до этого. — И вы опять поверили мне на слово. Рудольф не нашел, что ответить. Да, так оно и было, но все, чем он бы попробовал защищаться, сделало бы только хуже. Он поверил Фишналлеру на слово, потому что решил, что, раз он так удачно справляется с угадыванием, значит не может оказаться не прав? Или он прав был потому, что бывал в этом кафе прежде, а значит знаком с меню? В любом случае, Рудольфа не устраивало начало каждой из этих фраз. Ему патологически не хотелось, чтобы Фишналлер был прав. — Какой предмет вы преподаете? — спросил он, чтобы хоть чем-то занять образовавшуюся тишину. Вот так просто приступать к принесенной пицце казалось невежливым. — Историю двадцатого века, — ответил Фишналлер, укладывая у обеих тарелок по салфетке. Рудольф помолчал. — Но вы сказали тому парню сделать доклад по египтологии. — Нет, про военачальников. Фишналлер поглядел на него, как на какого-то неразумного ребенка. Да уж, если подслушивать разговор, то хотя бы с осознанием дела. Рудольф поводил челюстью, все глазея на аппетитно поблескивающие креветки вдоль манящей корочки. — Это укладывается в двадцатый век? Фишналлер не спешил отвечать, разливая остатки просекко. От алкоголя уже немного гудело в ногах, и Рудольф не мог отделаться от мысли о том, что мальчик снова оказался прав — если выпить слишком много на полупустой желудок, можно не дойти даже до станции. Особенно в такую жару, когда от солнца градус повышается вдвое сильней. — Мы подходим ко Второй Мировой, — наконец заговорил Фишналлер, откусив самый край лоснящегося треугольника. — Я хотел, чтобы они изучили армии, тактики и причины прошлых войн. Чтобы поняли, что война никогда не меняется. Только лица и числа в календаре преображаются, а человеческие пороки остаются все теми же, что до Христа и после. — Вы верите в Христа? — Нет, но от него удобней считать. Фишналлер тихо рассмеялся удивлению на его лице и продолжил жевать. Рудольф неуверенно взялся и за свою порцию. Вкусно было ужасно. Он даже сначала не поверил, что в действительности чувствует все краски разливающегося по языку сока — так ярко вкус его вспыхнул в каждом рецепторе. Глаза прикрылись сами собой. Рудольф очнулся только после того, как услышал добродушное хмыканье спереди. Фишналлер глядел на него как-то хитро, точно в очередной раз собирался ввернуть какую-нибудь умную чушь, и все улыбался, наблюдая за убывающей пиццей. Рудольф неловко потупился, почувствовав себя ребенком, которого родители впервые отвели на аттракционы, а теперь глазели, как весело он катается на каруселях. — Это скампи, если что, — с прежней улыбкой сказал Фишналлер, как бы невзначай пододвигая последнюю оставшуюся порцию в сторону Рудольфа. — Закажите, если решите сюда еще раз прийти. Адрес, думаю, вы и так запомнили. Мне вообще кажется, что вы много чего запоминаете, просто озвучить не всегда умеете. Рудольф едва не подавился и замер, глядя на него исподлобья. Фишналлер только пожал плечами, мол, что такого, и потянулся к остаткам просекко. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем кто-то из них снова решил заговорить. — Вы сказали, мы обсудим книгу, — хмыкнул Рудольф, промакивая рот и пальцы подготовленной Фишналлером салфеткой. — О, это… — Тот топорно — и наверняка умышленно — принял удивленный вид. — К сожалению, уже некогда. Мне нужно успеть подготовить материалы к следующему уроку. Он сдержанно, якобы в извинение, улыбнулся. Рудольф так сжал челюсти, что желваки вздулись буграми. — Вы ведь и не планировали ее обсуждать, так? — Вы тоже спецагент? Занятно. — Улыбка у Фишналлера стала шире. Теперь он даже не скрывал, что Рудольф прав. — Знаете, если вам все-таки хочется ее обсудить — а я думаю, вам очень даже хочется, — вы могли бы прийти на наш книжный клуб. — Книжный клуб? — без энтузиазма переспросил Рудольф. Фишналлер дурашливо покачал головой, как ребенок, пойманный на невинной лжи. — Ладно, клуб — громкое слово, — определенно забавляясь, ответил он. — Кружок. Нас там не более пяти человек в лучшие дни. — И что вы там делаете? Рудольфу знать этого решительно не хотелось, но он надеялся, что вопросами своими собьет эту дурацкую спесь с разыгравшегося, словно кот с фантиком, Фишналлера. — Обсуждаем книги, очевидно. — Он смешливо нахохлился и развел руками. — Приходите и узнайте. Я не буду выдавать всех тайн на берегу. — Вы будете обсуждать только эту книгу? — хмуро уточнил Рудольф, вот-вот готовый разбить опустевшую бутылку о его белесую макушку. — Да. Хотя, думаю, половину времени меня будут чихвостить за то, что я так резко поменял задание. В прошлую неделю, еще до нашей встречи, я просил всех прочитать Хемингуэя, и некоторые слишком уж резво за него взялись. Фишналлер виновато пожал плечами и на всякий случай подвинул бутылку поближе, поймав на ней слишком уж заинтересованный взгляд Рудольфа. Пришлось мечтать проткнуть его оставшимся после стейка ножом. — Вы решаете, что станет читать ваш… книжный клуб? — Нет, все по очереди. Повезло, что моя неделя выпала именно сейчас. Я бы сказал вам больше, но тогда не будет интриги. Фишналлер снова пожал плечами. Рудольф самодовольно фыркнул, довольный тем, что наконец поймал его на промахе, и важно выдал: — Я не любитель интриг. — Это неправда, — тут же загасил былой огонек гордости Фишналлер с таким видом, будто говорил о самых очевидных на свете вещах. — Не будь вы любителем интриг, вы бы не пошли со мной. — Что это значит? — Ответ тот же, что и про агрессию. Попросите меня вернуться к этой фразе тогда, когда психология и задушевные разговоры будут уместны. Или когда я буду вам хотя бы приятен. Пицца, думаю, поправила ваше мнение обо мне, но вряд ли единичный случай укрепит его надолго. Фишналлер игриво вздернул бровь, и острое лицо его стало совершенно кошачьим. А Рудольф вспомнил, что терпеть кошек не мог. — Причем тут пицца? — Первое правило успешных переговоров, герр Хюртманн. — Фишналлер лениво смерил его поистине учительским взглядом. — Думаю, вы знаете. — Это ведь манипуляция, — после короткой паузы нашелся Рудольф. Фишналлер не помолчал и секунды. — Именно. Причем не самая хитрая, надо признать. — Тогда зачем вы мне о ней рассказываете? Смысл манипуляций разве не в том, чтобы проворачивать их незаметно? — Я хочу быть честен. И чтобы вы лучше в себе разобрались. Ведь с «Сиддхартхой» я тоже угадал. Новая тишина была тяжелее всех предыдущих вместе взятых. Рудольф тихо сопел, сжимая меж побелевших пальцев тонкую бокальную ножку, а Фишналлер все ждал, пока он задаст так и крутящийся на языке вопрос. Он знал, как тот будет звучать. Конечно, знал. Казалось, нет в Рудольфе ничего, что бы этот самодовольный индюк не раскусил. — Я не понимаю, — наконец сдался он. Может, чтобы поскорей все прекратить. Может, чтобы получить заветный ответ. — Зачем… зачем? Фишналлер помолчал, разглядывая переплетения нитей на кашпо рядом. А после, сунув руку в сумку, пространно начал: — Знаете, у меня в детстве была собака, Чашечка… Мы взяли ее из приюта уже взрослую. У прежних хозяев она регулярно подвергалась насилию. Ее не увечили, но колотили так, что после она стала бояться даже подходить к людям. На попытки погладить принималась дрожать или, если слишком налегали, рычала и пыталась — лишь пыталась — кусаться. — Он сделал короткую, но многозначительную паузу. Рудольф прикусил язык, чтобы не нагрубить. — Отец все уговаривал меня отдать ее обратно, но я отчего-то был уверен, что это не навсегда. Что надо просто переждать, дать Чашечке привыкнуть, что не всякий станет на нее нападать, что со временем она… освоится. Не знаю. Я просто хотел попытаться сделать ее жизнь лучше. — И к чему эта история? — Вы не настолько глупый, чтобы не понять. Он улыбнулся ему — не смешливо, не лукаво, без издевки. Просто улыбнулся, как улыбаются друг другу старые друзья. И Рудольф коротко, но стушевался. И именно потому раздражение, доселе упрятанное под куполом легкого опьянение, теперь впитало его сполна и взвилось до самого горла. — Вы сравнили меня с псом, — сухо, но от этого не менее грубо отчеканил Рудольф. — А с учетом того, что говорили до этого, так еще и со старым и морщинистым псом. И после этого всерьез считаете, что я куда-то там приду? Фишналлер снова улыбнулся, встал, забросил лямку через голову и, щелкнув застежкой кожаного кошелька, никак не поменявшимся голосом невпопад ответил: — В субботу вечером, в шесть Главный корпус университета Гумбольдта. Попросите консьержа провести вас до кабинета профессора Лене. И ушел, больше не прибавив ни слова. А Рудольф так и остался глядеть на зеленоватую купюру в сто евро — вдвое больше, чем требовал принесенный счет.