Дождь в июле

Суббота выдалась напряженной. Медленное, но неумолимое приближение конца летнего семестра напускало на студентов и преподавателей эдакий туман войны, за сутолокой в котором не видно было истинного положения дел, и готовиться к урокам стало вдвое сложней. С одной стороны давил деканат, с другой — обеспокоенные экзаменами ученики, и привыкший к размеренности Фишналлер все чаще просил заняться докладами. А это, как известно всякому учащемуся, не самое приятное время препровождения по ту сторону баррикад. К пяти часам, когда последний профессор покинул общую комнату отдыха, оставив прорву работы на запыхавшегося ассистента, Фишналлер был уверен, что просто упадет ничком на пол, если хотя бы попытается встать с дивана. У него жутко гудели ноги — сказывалась обеденная беготня по всему корпусу в попытках выяснить, какую из аудиторий ему временно освободил резко исчезнувший Берг. А еще раскалывалась голова, потому что стараниями все того же Берга весь перерыв Фишналлер и прочие попавшие под раздачу несчастные выслушивали брюзжание Мольтке по поводу какого-то там давнишнего ученика. Все это вряд ли способствовало уверенности в успехе сегодняшнего собрания. И Фишналлер не мог не накручивать себя из-за этого еще больше. За последние полгода это был первый раз, когда ему доверили выбор книги. После многомесячного марафона по «Гарри Поттеру» и долгих выяснений истинных факультетов Фишналлера дружно определили на Гриффиндор за прилипчивость и неусидчивость, а заодно и отстранили от негласной должности вице-президента клуба. Это немногое меняло, но в качестве дополнительных санкций его еще и временно лишили права выбора. Так что «Дары смерти» пришлось читать в гордом одиночестве. Еще больше, чем вероятная неудача, его волновал Рудольф Хюртманн. Фишналлер знал — и знание это было между здравой уверенностью и предчувствием, — что он придет, и переживал, как бы местная экосистема не оказалась для его неподготовленных чахлых корней губительной. Выражаясь садоводческим языком, разумеется. Рудольф был неразговорчив, зажат и малоподвижен во всем, что касалось простых человеческих радостей. Фишналлеру хватило и нескольких часов, чтобы окончательно понять, представитель какого рода перед ним сидел в том итальянском кафе. И еще несколько дней потребовалось ему, чтобы осознать самую неутешительную в этой ситуации вещь — он не отцепится, пока не сделает хоть что-то. Это было иррациональным желанием — помогать тому, кто этой помощи не просит. Словами, по крайней мере. Но уже тогда, уходя из залитого дождем парка, Фишналлер знал, что попробует. Все его нутро подсказывало, что столкновение под навесом будет не единственным, и не увериться в этом было просто невозможно. Волей судьбы — или иного, более логического объяснения — гигантский Тиргартен мгновенно сделался не больше провинциального парка, и новая встреча стала лишь вопросом времени. — Марта не простит, если ты проспишь, — раздался чуть осипший голос сверху. — Она всю неделю давилась Кингом. И каждый знает, ради кого. Фишналлер с трудом разлепил пульсирующие веки. В мутном очертании комнаты вырисовалась тень, головою заслоняющая плоскую длинную лампу. Спустя еще несколько секунд тень обрела знакомые черты — коротко стриженные черные волосы, поблескивающие синевой большие глаза и невероятная в своем объеме россыпь крупных веснушек. Профессор Лене, женщина, так любезно несколько недель подряд предоставлявшая собственный кабинет для собраний, сидела на спинке мягкого диванчика и все ждала, пока Фишналлер снова обретет свою порою совершенно магическую способность к говорению. — Я просто прилег, — наконец пробормотал он и валко поднялся. — И Марта могла отказаться. Лене поглядела на него, как на законченного дурака, и покачала головой. Фишналлер отмахнулся и, мельком посмотрев на противно попискивающие каждые полчаса часы, спохватился: — Уже почти шесть! Я не успел ничего… — Я сделала, — прервала Лене въевшимся в самое ее сознание менторским тоном. — Но на мою неделю подготавливаешь ты. — Разумеется. — Фишналлер протяжно выдохнул и благодарно покивал. — Я твой должник. — Уже дважды. Лене коротко улыбнулась ему, от чего чуть впавшие с возрастом щеки ее прорезали две крохотные ямочки, попросила собираться побыстрее и отправилась к одиноко болтающемуся в кабинете Герхарду, единственному человеку, искренне порадовавшемуся смене книги. Хемингуэя, как он сам говорил, читать стоило только на смертном одре, а в свои двадцать восемь он умирать определенно не собирался. Хотя порою Фишналлеру, помогающему ему добраться до дома после очередной вечеринки, казалось совершенно обратное. Фишналлер, честно сказать, тоже не был в восторге от Хемингуэя. Он выбрал его, поскольку намедни Марта прожужжала ему все уши насчет его гениальности, широту которой полноценно осознала только после недавней пьесы, в которой волей худрука и заболевшей коллеги играла главную роль — первую за многие годы актерства. О выборе этом Фишналлер моментально пожалел, в первый же присест едва не заснув на начальных страницах, но на попятную за неимением достойной причины пойти не мог. А потом появился Рудольф. Больше, чем гений Хемингуэя, Марта обожала новичков; в театре, на вечеринке, в кафе — ей было неважно, лишь бы компания разрасталась. То, с каким трепетом она всегда говорила о росте их труппы, не оставило в Фишналлере ни малейших сомнений — Марта бы с радостью поступилась принципами не читать «ужастики», если бы это помогло привлечь на собрания хотя бы одного человека. За понедельник Фишналлер сумел убедить двоих (одного, впрочем, поскольку Герхард буквально начал разговор с просьбы почитать что-нибудь иное), но оставалась еще профессор Лене. Фишналлер побаивался, что именно она откажется; ему казалось, что присутствие ровесника должно будет подбодрить Рудольфа, а среди прочих самым старшим был сам Фишналлер. Компания на книжный клуб собралась несуразная, раз уж на то пошло. Вероятно, дело было в спонтанности. Первым делом в еще не образовавшийся клуб заделалась Марта, узнав, что Фишналлер охоч и до обычной, «смертной» литературы, как она выражалась, а не только до толстых справочников и неподъемных энциклопедий. После присоединился Герхард, подслушавший их разговор о Густаве Леру, декорации к «Призраку оперы» которого готовил за несколько недель до того. Он не был большим поклонником чтения, но ему нравились совместные посиделки. Так же, как по подозрению Фишналлера нравилась и Марта. Изначально они собирались втроем в каком-нибудь пабе или отводили себе уголок в кофейнях и долго болтали сначала о персонажах, а затем и о чем-то своем. Первое время книжный клуб был лишь поводом до встречи. А затем в их компанию вклинился Марко, давний друг Герхарда, вылетевший из сборной футболист, изо всех сил пытающийся начать новую жизнь. Марко был первым, кто воспринял чтение всерьез — в тот момент он воспринимал всерьез все, что мог предоставить ему внезапно открывшийся в своей широте мир. Именно он ввел традицию еженедельных сборов, именно он предложил найти место поукромней, именно он, в конце концов, подал Фишналлеру идею с «эстафетной палочкой». Он называл это мячом — мол, одну неделю его ведет один, выбирая книгу, а затем пасует другому и так до самых ворот. Марко, хоть и присоединился предпоследним, полноправно был тем, кого каждый здесь воспринимал если не главным, то очень к этому близким. Последней включилась Лене. Она, как и Герхард, услышала о книжном клубе случайно, когда Фишналлер по телефону пытался договориться с Марко о новом месте встречи. Кафе, где они планировали собраться, забронировали подчистую, а другое искать времени не было. И тогда, в неделю Марты, с одухотворенным видом выбравшей на разбор Джейн Остен, им крупно повезло, что Лене оказалась давним и большим поклонником этой писательницы. Она предложила кабинет взамен на участие — сказала, что ей хочется послушать мнение молодежи, чтобы сравнить с тем, что говорила она когда-то сама, похожим образом собираясь в дальних лекционных залах с подругами. Место закрепилось за счет своего удачного расположения — Марко жил прямо напротив университета, так что путь его укладывался едва ли в пять минут, Марта всего за полчаса добиралась на велосипеде прямо от театра, Герхард удачно работал в ближайшей галерее, а Лене и Фишналлеру и вовсе идти не надо было. Надобность в кафе отпала, и уже никого не смущало находиться в кабинете вне присутствия Лене — все там воспринималось практически родным. Кабинет этот был в ближней части корпуса и одной стороной выходил прямо на залитую солнцем Унтер-ден-Линден, отчего не зашторенные прямоугольники окон казались чудным триптихом. Особенно замечательно они смотрелись к вечеру, когда ласковое оранжевое солнце лучами ложилось на тисовую мебель и начинало поблескивать на рамочных стеклах многочисленных картин, оставленных в последнее напоминание о выпускниках. Фишналлеру нравилось смотреть, как блестят в искусственном свете выставленные в объемном стеллаже кубки, как переливается хрусталь ваз с фантасмагоричными цветами, нравилось отмечать, как по-другому слышатся здесь голоса — будто бы мягче, тише и во сто крат спокойнее. Казалось, всякий железный слиток здесь тут же сделается пуховой периной. Наверное, именно поэтому каждый из клуба счел бы за великое горе день, когда кабинет перестанет быть их пристанищем. — Я сейчас сойду с ума, — пожаловался Герхард, стоило прикрыть за собой дверь. Фишналлер краем глаза отметил стоящий под столом картонный ящик с вересковым элем. — Не смотри на него, — предложила Лене, видно, не впервые, потому что Герхард тут же закатил глаза. — В кабинете четыре стороны. Выбери другую. — Если не на эль, то на вино. — Он указал на две бутылки в подставках из слоновьей кости. — Но оно еще более… — Недосягаемое и заманчивое, — подсказал Фишналлер, когда Герхард умолк в поисках подходящего определения. — И стоит, как крыло самолета. Так, профессор? — Как два крыла, — поправила Лене с обаятельной улыбкой. — Подарок декана по случаю юбилея. Не думаю, что он стал бы жадничать. Фишналлер развел руками, обращаясь к беззвучно захныкавшему Герхарду, и коротко глянул на деревянный прямоугольник настольных часов. Без двадцати шесть. Марта должна прийти минут через пять. Она все грозилась начать опаздывать, но всегда являлась в одно и то же время, опасаясь, видно, что начнут без нее. Чуть позже подходил Марко, по школьным заветам выходящий так, чтобы успеть ровнехонько к звонку, но сегодня он приболел. А вот Рудольф… Фишналлер думал, что явится он минута в минуту. Таков ведь был приказ — встреча в шесть. Значит, ни секундой раньше. — Дай ему одну бутылку, — попросил Фишналлер, подбородком указывая на заветный ящик. — Пусть в руках крутит. А то и впрямь с ума сойдет. Герхард благодарно поглядел на него, и два неестественно ярко-зеленых фонарика его глаз зажглись с новой силой. Фишналлера всегда это удивляло — то, как он смотрел. Может, дело было в присущей всем творческим людям крохе одержимости, может, в необычном строении глаз, но порою Герхард выглядел натуральным безумцем. Кому-то это казалось симпатичным, кому-то напротив — пугающим, но так или иначе в этом была своя неповторимая изюминка. Фишналлер вышел, оставив Лене зачитывать Герхарду лекцию о дурном воспитании, которую стены кабинета слышали великое множество раз, и едва не столкнулся с потянувшейся за ручкой Мартой. Та тут же вскрикнула — звонко, почти показательно — и отпрянула, ухватившись обеими руками за тонкую цепочку сумочки. — Тебе стоит научиться ходить хотя бы с шорохом, — запричитала Марта, но взгляд ее быстро приобрел знакомый сладострастный оттенок. — Прости. Фишналлер мимолетно улыбнулся и придержал ее за локоть, снова направляя к двери. Зашуршали многочисленные складки на длинной серебристой юбке — любимой из всего недюжинного шкафного арсенала Марты. Цвет и узор ее украшенной некрупным шейным бантом блузки удивительным образом в очередной раз вторили пастельно-голубой рубашке Фишналлера. У него — японские тигры. У нее — цветущие ветви сакуры. — Ты куда-то шел? — спросила Марта, не обратив внимание на радостно замахавшего ей Герхарда. — Встретить новенького. Боюсь, беспокоить консьержа он постесняется, а сам заплутает. — Ты очень добр. Она уложила обе руки ему вокруг ладони, и Фишналлер почти услышал, как скрипнули зубы у Герхарда. Улыбка вышла натянутой, а невыносимо тяжелый взгляд Лене успел просверлить в тут же снова запульсировавшем затылке дыру. Фишналлер поспешно зашагал к лестнице. Его раздражала эта женская солидарность. Будто он был повинен в том, что Марта ему не нравится. Будто это вообще касалось Лене. Часы в фойе показывали без двух минут шесть. Фишналлер замер на лестнице, прислонившись к толстым перилам, сунул руки в карманы и мысленно стал считать секунды. Через тридцать на место вернулся охранник, чуть позже прогремел ведрами уборщик. Заскрипели колесики передвижной тележки. Часовая стрелка сделала последнее усилие. Тяжелая дверь со скрежетом хлопнулась назад. Рудольф замер, быстро осмотрел охранника и возящегося в дальнем углу уборщика, помялся, но так ничего и не спросил. Лишь следом лицо его обратилось вверх, и суровый взгляд скрестился с насмешливым. Будь они шпагами, обязательно бы раздался оглушительный звон. Фишналлер улыбнулся. Выглядел Рудольф так же, как и в предыдущие две встречи — однотонная футболка, старенькая кожанка, постное лицо и читающееся в каждой рубленной черте желание поскорее уйти. Тщетное, впрочем. Фишналлер знал, что уйти Рудольф не сможет. Да и тот, пожалуй, это тоже понимал. Только причина оставалась для него неясной. — Вам бы часами подрабатывать, — весело проговорил Фишналлер, споро спускаясь по ступеням, и горячо пожал мало сопротивляющемуся Рудольфу жилистую ладонь. — Идемте. Герхард не выдержит и минуты промедления. — Кто? — без энтузиазма переспросил Рудольф, краем глаза все посматривая назад. Его определенно нервировало, что охранник никак на него не отреагировал. — Я ему сказал о вас, — уведомил Фишналлер и с удовольствием отметил, как перекосилось в удивлении квадратное лицо Рудольфа. — Охраннику. Чтобы не донимал. Он снова быстро улыбнулся, перескакивая последнюю ступень. Рудольф так ничего и не произнес. — А Герхард — это мой друг. Он будет с нами сегодня, — продолжал Фишналлер. — Я обещал ему, что за алкоголь можно будет взяться после вашего прихода. Теперь он, наверное, еле терпит. — Алкоголь? — Ну да. Некрепкий. До метро дойти сможете. Такой ответ Рудольфа вряд ли устроил, но протестовать он не стал. Он снова вперил взгляд в какую-то выдуманную точку впереди, не обращая внимания на щебечущего рядом Фишналлера, и мертвой хваткой впился в небольшую холщовую сумку, из последних сил цепляющуюся лямкой за шлевку на кожанке. Наконец скрипнула дверь. Взгляды успевшей разговориться компании тут же обратились к проему. Рудольф, только что шедший чуть впереди, тут же сделал крупный шаг назад. Фишналлер тихо выдохнул и скользнул в кабинет первым. Он знал, что так будет. Глупо было ожидать, что Рудольф с порога станет расплываться в любезностях и жать всем руки. Фишналлер даже полагал, что он и разговаривать не станет, а просто отсидится в сторонке, привыкая к целому шквалу новых голосов и противоестественных для себя эмоций. Первой же встречи с Рудольфом хватило, чтобы четко осознать одно — до компанейского человека ему еще расти и расти. Но он любил слушать. Даже если и сам того не понимал. Если бы не любил — не выдержал бы компании Фишналлера. Конечно, в большей мере его держал интерес к их забавной игре, но и способность Фишналлера забалтывать любого, кто попадался к нему в поле зрения, тоже играла существенную роль. — Хотите эля? — с присущим себе кокетством спросила Марта, когда все были представлены. Рудольф что-то невразумительно буркнул. Фишналлер согласился за него, указал на свободное место на усыпанном подушками двухместном диванчике и обменялся осторожными взглядами с Лене. Та повела головой, точно бы смогла прочитать его мысли, и как можно вежливее произнесла: — Николаус говорил, вы военный. — Да, — коротко ответил Рудольф, устраивая на коленях самую пеструю подушку, словно своеобразный щит. Сумка его легла у ног, как сторожевой пес. — Летчик, вообще-то, — поправил Фишналлер, победив порыв вывернуться наизнанку от звуков собственного имени, и как можно скорее сел на диван, чтобы приосанившаяся Марта не позвала его к себе. — Занятная профессия, — сказала та, учтиво кивая. Голос ее тут же наполнился свойственной театралам манерностью. — Романтичная. Небо ведь такое… манящее, знаете. Мистическое. Пилотировать, наверное, это как приобщаться к священному таинству. Фишналлер беззвучно прыснул, глядя на совершенно каменное лицо Рудольфа. Лишь издевательски выгнутая бровь его давала понять, каким бредом он считает все только что сказанное. Даже Лене улыбнулась, усаживаясь на кресло подле Герхарда. — Не мешайте ей, — попросил тот, заметив скептицизм Рудольфа. — Она вскоре играет Амелию Эрхарт. Пытается проникнуться. — Марта актриса, — быстро пояснил Фишналлер, хотя Рудольф и так наверняка понял. — Можете прийти на постановку, кстати, — тут же оживилась Марта, филигранным движением вытягивая из сумки хлипкую афишу. — Театр не так далеко отсюда. Думаю, Фишналлер скажет вам точный адрес, если вы не против. Рудольфу пришлось приподняться, чтобы не показаться невежливым, и все же Фишналлер не мог не отметить, с какой неохотой он то сделал. Ему бы сразу к сути перейти, а не разводить разговоры на полчаса. Наверняка Рудольф считал эту встречу первой и последней, а значит в знакомстве смысла видел мало. — Вы успели дочитать книгу, Рудольф? — спросила Лене, бросая укоризненный взгляд на потянувшегося за второй бутылкой Герхарда. — Николаус сказал, что вы только недавно начали. Мы не раскроем вам сюжет раньше времени? — Он говорил, что не любит это имя, — невпопад отметил Рудольф. Фишналлер зарделся. — Э, ну… Профессор Лене из соображений этики категорически отказывается обращаться ко мне по фамилии и… Он окончательно смутился и замолк, так что оставшийся без поддержки Рудольф продолжил сам: — Вы профессор? — Да, преподаю историю искусств, — с полуулыбкой кивнула Лене, и он задумчиво хмыкнул. — А вы? — обратился Рудольф к Герхарду. — Тоже учитель? — Художник. Помогаю составлять выставки в местной галерее. Приходите, если будет время. — Герхард все ждет, когда ему позволят устроить собственный вернисаж, — смешливо добавила Марта. — И мы тоже. Уже года полтора. — Они обещали в этом месяце, — уязвленно проскрежетал Герхард и тут же приложился к элю. Рудольф пространно качнул головой, крепче сжимая яично-желтый уголок подушки, и Фишналлер не смог не улыбнуться. Он аккуратно, силясь не спугнуть, наклонился к самому уху Рудольфа и едва слышно проговорил: — Вернисаж — это открытие художественной выставки. Сухие губы Рудольфа сложились в очевидное «о». Фишналлер снова расплылся в улыбке, принял от Герхарда две бутылки эля и потянулся за оставленной под подушками книгой. Рудольф сунулся за своей. И с первой секунды Фишналлер знал, какое издание увидит перед собой — конечно, самое яркое, с кроваво-красной верхушкой. Иного и быть не могло. — Я успел дочитать, — тихо проговорил Рудольф, отвечая на давний вопрос профессора. — Правда? — удивился Фишналлер. — Читали на работе или воспользовались моим советом? Кажется, никакой из этих вариантов не был верным. Рудольф поглядел на него мельком, качая головой, и Фишналлер увидел явственные темные круги под его глубоко-карими, почти черными глазами. Он читал ночью. Может, даже несколько ночей подряд. Оставалось понять — из желания ли, или из необходимости. — И как впечатления? — спросила Лене, обращаясь в этот раз ко всем одновременно. Герхард тут же встрепенулся, а Марта напротив — удрученно закатила глаза. — Кинг классный, — с уверенностью выдал Герхард. — Никогда не подводил в качестве. Я рад, что вы заставили Фишналлера сменить книгу, Рудольф. Тот дернул плечом и скривился прямо как тогда, под навесом в саду. Его, видно, крайне не устраивало такое обращение со стороны малознакомого мальчишки. Фишналлер постарался сгладить все сунутой чуть ли не в руки банкой эля. — Кинг никогда не подводит в качестве, потому что там и подводить нечего, — цыкнула Марта. — У него же все однотипное. Вы замечали хоть какую-то разницу между главными героями? Во всех книгах, я имею в виду. — Он больше сосредоточен на мире вокруг, чем на главном герое, так что глупо с лупой выискивать различия. — С лупой? Они все писатели, Герхард! Каждый его персонаж — писатель. Кинг даже тут не постарался. — В «Мобильнике» — нет, — встряла Лене. — И в «Блейзе», кажется, тоже. — В «Мобильнике» герой пишет комиксы, — парировала Марта. — А потом весь сюжет трясется над своей папкой с персонажами. Это одно и то же. Кинг только чуть-чуть себе изменил. — Хорошо, где еще ты видела персонажей-писателей? — не без раздражения спросил Герхард. Марта гневно вздохнула. — Тебе весь список зачитать? В «Мизери», в «Мешке с костями», тут, — она потрясла телефоном, отчего буквы на горящем экране, казалось, рассыпались. — В «Мертвой зоне», по-моему, герой тоже активно что-то пописывает. В «Игре Джеральда» героиня в конце строчит мемуары. — В «Оно» есть писатель, — прибавила Лене. — Вот! Кинг не заморачивается. Воцарилась недолгая тишина, за которую Герхард и Марта успели мысленно проделать в друг друге дыры. Лене покровительственно качала головой, изредка прикладываясь к горлышку. Рудольф глядел строго на ярко-фиолетовую этикетку бутылки и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Так могло долго продолжаться. Собрание грозило заглохнуть, даже не начавшись. Такое пару раз бывало — Марко или Герхард цапались с Мартой, и она, гордо вздернув подбородок, удалялась, и обсуждение книги плавно перетекало в банальную попойку. Фишналлер был бы не против такого исхода, но теперь здесь был Рудольф, а обманывать его ожидания второй раз… Шутка перестает быть смешной, если повторить ее дважды. Пришлось брать дело в свои руки. — Ты права, Марта, — начал Фишналлер как можно мягче и улыбнулся, чтобы тут же порозовевшая Марта не стала спорить. — Кинг и впрямь мало разнообразен в главных героях. Но Герхард тоже прав. Кинг пишет про мир вокруг. Герой для него, в сути, — это болванка, которая должна протянуть читателя через события. Конечно, болванка эта реагирует, Кинг обращается к ее мыслям и чувствам, но все они, думаю, созданы для того, чтобы сам читатель сумел эмпатически проникнуться событиями. Порою герой для него — не целостная часть сюжета, а некое зеркало. Есть исключения, конечно. В том же «Мешке с костями», я думаю, Майк Нунэн частично биографичен. Не в событиях, но в мыслях. В Теде Бомонте из «Темной половины» тоже изрядно найдется от самого Стивена. Марта кивнула — скорее из симпатии к нему, чем из согласия — и пререкаться не решилась. Герхард с умным видом покивал, прикончил остатки эля из второй бутылки и стал листать книгу, точно надеялся найти еще аргументы. Рудольф же наконец отлепил взгляд от переливающихся букв и смотрел теперь исключительно на Фишналлера. — Хочешь понять истинные мысли автора — найди повторы в его текстах, — поразмыслив, подытожила Лене. — Именно! — воскликнул Фишналлер, периферийным зрением отмечая, как мелко вздрогнул привыкший к тишине Рудольф. — Кинг очень часто рассуждает насчет таланта и призвания в целом. Он пытается иронизировать над писательством, но сквозь строки читается его страх и трепет перед собственным умением. Вот почему практически каждый его герой приобщается к книгам — Кинг пытается проработать эти мысли хоть частично, в мизерной дольке сюжета, через текст изложить и понять их, но раз за разом терпит неудачу. А потому писатели в его произведениях все плодятся, плодятся и плодятся… Это грустно, если вдуматься. Кинг написал так много, но так и не пришел к устроившему его ответу. — Или он ленивый, — тихо прибавил Рудольф. Послышались сдавленные смешки. — Или он ленивый, — с охотой согласился Фишналлер и расплылся в широкой улыбке. — Простите, что мы завели этот разговор. Вы только начали знакомство с Кингом, а мы вам тут все потайные тропы выложили. — Мы? — переспросила Марта. — Ладно, я. Сарказм ни к чему. Фишналлер дурашливо продемонстрировал ей язык, и она снова захихикала. Лене обменялась насмешливыми взглядами с Герхардом, а Рудольф, казалось, совсем чуть-чуть улыбнулся. Фишналлеру хотелось бы поразмыслить над тем, что тот подумал насчет его монолога, но перед ним лежала еще одна задача — убедить Рудольфа, что его реплика была пусть спонтанной и короткой, но не менее важной. — Если говорить о вашем предположении, герр Хюртманн, — заговорил он со всей серьезностью, — то Кинга и тут понять можно. Герой, как я и сказал, для него не более чем болванка, а значит долго сидеть над ее предысторией не стоит. Кинг берет то, что ближе. А ближе ему писательство — он знает, как такой человек думает, как станет реагировать, знает проблемы и природу переживаний. Достаточно, чтобы герой не казался сплошной картонкой. А после на это уже нанизываются обстоятельства, и они зачастую как раз-таки разнятся. — Я бы не сказала, — вставила Марта. Герхард тут же вспыхнул вновь: — А где еще повторения? — В месте, где все происходит. — Да плевать на место! Он громко стукнул бутылкой по полу. Фишналлер увидел, как мгновенно напрягся каждый мускул на руках Рудольфа. Он, устав терпеть жару, снял кожанку, так что теперь потвердевший даже на вид бицепс его казался в два раза внушительней. — Будь это даже одним квадратом, — продолжил Герхард, — конфликты везде разные. То герои борются с клоуном-убийцей, то ведут следствие с помощью дара предвиденья, то распутывают клубок тайн тихого городка, попутно помогая матери-одиночке избавиться от мерзкого деда, то якшаются с дьявольской лавкой, в конце концов. Мне неважно, что все герои — писатели, потому что каждый из них сражается со своим собственным злом. — Про дьявольскую лавку откуда? — шепотом уточнил Рудольф, чуть повернув голову к Фишналлеру. И остался очень недоволен, когда ответил все равно Герхард: — «Нужные вещи». Классная книга. Хотя сцен мастурбации на Элвиса Пресли можно было бы и поменьше. Он беззвучно прыснул и зашипел, когда Лене дала ему по рукам за попытку дотянуться до новой бутылки. Рудольф так и остался сидеть с чуть округлившимся глазами, и Фишналлеру пришлось полушепотом объяснять ему, что это только шутка. Частично верная, правда, но шутка. — Боже, точно, — воскликнула Марта, обмахиваясь крупной брошюрой выставки Моне с Культурфорума. — Вот поэтому я и не люблю Кинга. Сплошная пошлость. — От пошлости не убежать, если читаешь авторов-мужчин, — отметила Лене, отодвигая ящик как можно дальше от Герхарда. — Толстой вроде справлялся без нее, — хмыкнул тот, хотя с творчеством его был знаком только через слова Фишналлера. — Да? — Марта ехидно засмеялась. — А как же графичные описания усиков над верхней губой Наташи? — Это не пошлость, а примета времени, — запротестовал Фишналлер с видом до глубины души оскорбленного историка. — Глупо требовать идеальной гладкости от женщин прошлых веков. — От нынешних — тоже, — прибавил Рудольф по-прежнему тихо, но это вновь не уберегло его от лишних взглядов. — Удивительные слова для военного, — хмыкнула Марта. — Ведь как известно, в армии все заросшие, — насмешливо фыркнул Герхард. Фишналлер недовольно повел челюстью. Видно, его слишком задело их спонтанное столкновение с Мартой в проходе, вот он и старался хоть как-то ее поддеть. — Я не про это! — возмущенно ответила она. — Обычно там одни консерваторы, а для них женщины — не более чем куклы. Все уставились на Рудольфа, точно бы ожидали, что он вот-вот опровергнет эти слова. Он же молча обратился к Фишналлеру, надеясь, вероятно, что тот сумеет выпутать его из этой глупой передряги. Самостоятельно противостоять утверждению Марты он явно не намеревался. Фишналлер, честно сказать, не знал, стоит ли — он не мог понять по взгляду или жесту Рудольфа его отношение к женщинам, а значит занимать какую-либо четкую позицию от его лица было глупостью. Хотя, наверное, предыдущие слова Рудольфа должны были подтолкнуть его в сторону мнения Марты. И все же нейтралитет был лучшим выбором. — Мы говорим о Кинге, а не о феминизме, Марта, — проговорил Фишналлер с нажимом. — Я приду послушать твою речь на женском марше, если хочешь, но сейчас давай сменим тему. Она лениво продемонстрировала ладони, принимая уговор. Рудольф едва заметно кивнул Фишналлеру и снова уставился в этикетку бутылки. Герхард предпринял последнюю провальную попытку дотянуться до эля и, горестно вздохнув, взялся говорить первым, пока неудовольствие Марты по поводу Кинга не вспыхнуло вновь. Они говорили по очереди — так повелось. Каждый в меру желания рассказывал смысловой блок, и уже после начиналось его совместное обсуждение. Обычно это занимало не более получаса — вот такой краткий разбор отдельных частей, не каждая из которых, впрочем, представляла из себя что-то хоть минимально интересное. После, когда пересказ подходил к концу, зачинались споры насчет общей канвы. Обычно виновником их выступал либо Герхард, либо Марко, считающие своим долгом отстоять все, что пришлось им по вкусу даже на йоту больше прочих. Лене пыталась не допустить слишком уж яростных ссор, а Фишналлер по обыкновению был Швейцарией. Марта по настроению кочевала по каждой из этих позиций. Герхард пересказал линию с Элом Темплтоном, и все они сошлись на том, что верхом глупости и бездарности было использовать проход во времени ради вшивой закусочной. Рудольф же тихо — иначе он, казалось, и не мог — отметил, что потуги Эла спасти случайно подстреленную отцом девочку немного, но оправдывают его. — Вы правы, — согласилась Лене, и Рудольф скривился еще больше — ему наверняка хотелось, чтобы реплику его просто проигнорировали, — это доброе намерение. Однако Эл по глупости стремится к большему, хотя прекрасно осознает, что время не даст ему так грубо себя переписывать. Да и перемещение Джека стирает этот труд с девочкой. И зачем тогда, спрашивается, он рисковал? — Джек в этом плане более разумный, — добавил Герхард. — Он с самого начала пытается спасать простых людей и долгое время не лезет в политику, в которой ничего не смыслит. Эл — реднек, это очевидно. Для него большой властный дядька наверху — бог. Он не думает о последствиях. О вариантах того, что произойдет по его глупой прихоти. — Он думает, что можно будет избежать войны, — слезливым полушепотом возразила Марта. Для нее всякий пацифист был героем номер один. — Войны не президент начинает, — впервые за все время в голос оборвал Рудольф. И тут же плечи его снова осунулись. — То есть, это… не от одного человека зависит. — Да. В Османской империи, например, большая часть войн велась по прихоти янычар — они бунтовали, если султан долго не устраивал поход, и у него не было выбора, — заговорил Фишналлер быстрее, чем кто-либо успел обратиться к Рудольфу вновь. — Не думаю, конечно, что президенту США кто-то пистолетом угрожал, чтобы он развязал войну. Вьетнамский конфликт в принципе куда более глубок и не завязан на каком-то там Кеннеди. Он совсем недолго помолчал, убеждаясь, что волна жгучего желание уйти схлынула с Рудольфа. Чувства его вряд ли крутились вокруг смущения. Скорее вокруг злости. На Фишналлера — за то, что затащил его сюда. И на себя — за то, что согласился. Сам Фишналлер же надеялся, что инстинктивный человеческий интерес, запрятанный в самых дальних глубинах его сознания, в итоге возьмет верх над асоциальностью. А еще надеялся, что идею, задуманную им еще пару дней назад, удастся озвучить в конце встречи, чтобы этот контрастный душ не обернулся для Рудольфа полугодовым воздержанием ото всяких человеческих контактов. — Так что я согласен, — продолжил Фишналлер. — Эл совершенно не разбирается в истории и политике. И в конце Кинг это демонстрирует, справедливости ради. Утрированно, разумеется, но зато доходчиво. Буквально табличка такая: «Без нужных знаний не лезь, хуже будет». — А ты бы полез? — спросила Марта, и удивительно синие глаза ее вспыхнули интересом. — Что? — Если бы у тебя была машина времени, ты бы полез? — мгновенно включился Герхард, поразительно быстро позабыв о книге. — Чтобы спасти Кеннеди? — уточнил Фишналлер, и Марта с Герхардом нетерпеливо закачали головами. — Нет, в принципе. Если бы у тебя была возможность отправиться куда угодно и сделать что угодно… Убить кого-то, предотвратить что-либо… Марта поглядела на него хитро, давая понять, что не отстанет, пока он не проведет хотя бы крохотную лекцию. Герхард тоже уселся в ожидании и даже прекратил свои партизанские поползновения к элю. Лене подбадривающе улыбнулась. Даже Рудольф навострил уши, хотя голос Фишналлера, думалось тому, уже наверняка пульсацией бил его по затылку. — Вы все хотите услышать, что я убил бы Гитлера, верно? — с тяжелым вздохом спросил он. — Ответ — нет. Я не стал бы убивать Гитлера. Это совершенно — совершенно, я отмечу — бессмысленно. Не станет его, будет другой. Геринг или Гиммлер. Может, вообще Гесс. Или Штрассер. Нацизм не с пустого места появился. Нельзя заставить его исчезнуть убийством одного человека. — Он чуть помолчал, пока сверлящий ему висок взгляд не сделался совсем уж невыносимым. — И нет, Марта, убивать его в колыбели тоже так себе затея. Мы не в глупых американских фильмах, в конце концов. — Значит, надо не дать ему вступить в партию? — предположил Герхард. — Нет, я же… Гитлер — просто человек. Не нацизм во плоти. Все думают, будто он сосуд для всего это зла. Да, но сосуд вынужденный и второстепенный. Идея национал-социализма не в Гитлере. Так же, как и идея коммунизма не в Ленине или Сталине. Все они — ужасные люди, этого я не отрицаю, но изменить мироустройство за их счет невозможно. Фишналлер одернул себя, чтобы не так размахивать руками — извечная его привычка, делающая его отдаленно похожим на предмет нынешних обсуждений. Там, в залах, она не мешала, но тут всегда была вероятность случайно припечатать Рудольфа по груди. А Фишналлер и так, кажется, уже задевал его плечо. По крайней мере, Рудольф отчего-то несколько раз ерзал. — Национализм появился после Первой Мировой, — в воздух выдала Марта, явно уязвленная провальными попытками предугадать ход мыслей Фишналлера. — Ну… раньше, конечно, вспомнить только Крестовые Походы или еврейские погромы средневековья, но в целом… да, — ответил тот, пожимая плечами. — Упрощаем. После ПМВ. Германия проиграла и подверглась абсолютно мерзким репарациям. Народ был подавлен, разбит и — самое главное — унижен. В такой атмосфере невозможно родиться чему-то светлому. И нацизм тому подтверждение. Немцы ухватились за него, как за единственный зримый способ вернуть былое величие. Гитлер тоже уцепился. Он был солдатом, как и многие, тоже потерял все на полях сражений, а Родине по возвращении нечем было ему отплатить за службу. Половина ближайших его соратников первое время — это оставленные ветераны. Хорошая выборка, чтобы понять, с чего все началось. Он снова выдержал паузу. Людям всегда нужна парочка секунд тишины, чтобы обработать информацию и хотя бы на глубинном уровне сделать из нее выводы. Иначе налепят в конспекты пустые цитаты, вызубрят их, да так ничего и не осознают. А в предмете Фишналлера это самое страшное — знать, но не понимать. — Вы можете сказать, — продолжил он, — что наибольшую популярность НСДАП в то время принес именно Гитлер, но никто из нас не знает, кто пришел бы на его замену. Быть может, это был бы еще больший безумец. И что, нам целое кладбище заводить? В партии было много людей, яркость которых не уступала гитлеровской. Но он, как любой диктатор, вовремя это заметил и подавил. Убивать его — та же глупость, что и спасать Кеннеди. — Тогда надо предотвратить Первую Мировую, чтобы не допустить репараций и общественных волнений, — задумчиво проговорил Герхард. Фишналлер коротко и одобрительно ему улыбнулся, едва не пообещав поставить зачет на экзаменах. Суждение не до конца сформированное, но в сути своей верное. — Да, не дать убить Франца Фердинанда, — кивнула Марта. А вот ей еще было далековато до зачета. — Это казус белли, — нетерпеливо пояснил Фишналлер и косо глянул на Рудольфа, чтобы убедиться, что тот осведомлен о значении этого понятия. На Марту, пожалуй, тоже надо было посмотреть, но он оставил объяснения Герхарду. — Вильгельму хотелось побряцать оружием, вот он и ухватился за возможность втянуть Австро-Венгрию в войну, мол, таким жестом Сербия унизила ее достоинство. Не было бы «Млады Босны» и Принципа — нашелся бы другой способ. — Всегда у тебя находится другой способ! — Марта даже по подлокотнику прихлопнула. Разумно помалкивающая Лене спрятала насмешливую улыбку в кулаке. — Это же история! Тут нет… четкого деления. — Фишналлер едва не снес бутылку своими пассами. — Так что давай я отвечу на твой вопрос так: я бы не стал ничего менять. Даже если бы у меня была совершенно невероятная в своих возможностях машина времени. Лучше жить этой действительностью, чем нести груз ответственности за необдуманные деяния. Все умолкли. Лене одобрительно кивнула и все же протянула впечатленному Герхарду новую бутылку. Так что на следующие минуты он, подобно ребенку с соской, из беседы выпал. Марта молчала, чтобы не нарваться на новую порцию снисходительных взглядов. Фишналлер же надеялся, что не слишком всех утомил. — Книга же как раз об этом, — негромко сказал Рудольф, вертя чуть помятое издание в руках. — Разве нет? — В итоге — да. — Фишналлер подбадривающе ему улыбнулся. — Там много прочих линий, каждая со своим посылом, но глобальный вывод такой. Видите, неплохо разобрались. Для первого раза и вовсе замечательно. — Спасибо… Загорелое лицо его тронул красивый, но едва заметный румянец. Рудольф коротко потупил взгляд, вдоволь рассмотрел лямку собственной сумки и только после нашел в себе силы снова обратиться к терпеливо ждущему Фишналлеру: — Вообще-то, это из-за вас. — Рудольф тихо прочистил горло, и пальцы его с новой силой впились в края подушки. — Когда вы заговорили о том, что не стали бы ничего менять, потому что всегда есть возможность сделать хуже, я подумал, что Кинг, пожалуй, это же имел в виду. Просто потратил на донесение этой мысли куда больше времени. — И чернил, — прибавил смешливо Фишналлер. Рудольф цыкнул, но в звуке этом с легкостью угадывалась веселость. Это была самая многословная его реплика за все их встречи. И Фишналлер почти чувствовал, как начинает першить у Рудольфа за языком — с непривычки и от стеснения. Он, пожалуй, и сам не ожидал, что станет такое говорить. Как и не ожидал, что придет, впрочем. — Мы можем обсудить и другие линии, — предложила ему Лене с покровительственной улыбкой. Кажется, Рудольфа она тоже стала воспринимать как младшего, хотя возраст их был примерно одинаков. — Если хотите. — Эм, да… — Он снова откашлялся и постарался распрямиться, чтобы совсем уж не позориться. Хотя обращаться продолжал все равно исключительно к Фишналлеру. — Я хотел спросить… В начале заявляется, что герой безэмоционален, но весь сюжет он противоречит этому. Это ошибка или тоже какой-то сюжетный ход? Фишналлер быстро подавил порыв улыбнуться. Еще тогда, в кафе, ему думалось, что Рудольф обязательно спросит об этом. Эта деталь была одной из тех, которой планировал Фишналлер зацепить его, ведущего потайную и долгое время бесполезную борьбу с самим собой. И если вышло, то борьба эта стала чуточку менее бесполезной. — Он безэмоционален в глазах бывшей жены, — сказал Фишналлер. — А после и в собственном представлении. Он, думаю, после развода замкнулся, а потому не имел возможности проверить, так ли оно на самом деле. Вот и уверился. А потом обстоятельства кидают его в реальность, где нельзя просто абстрагироваться, и ему приходится реагировать. Эта его безэмоциональная оболочка как бы тает, и он снова становится собой — совестливым, исполнительным человеком, умеющим любить и чувствовать. Рудольф покачал головой. Фишналлер умолк и еще долго всматривался в его безучастное лицо, силясь по минимальным движениям напряженных мускул понять, что он вынес из этого его монолога. Тщетно. Размышления Рудольф если не отбросил, то оставил на потом, когда вокруг не будет толпы незнакомых людей. — Ветка с Сейди красивая, — задумчиво проговорила Марта, болтая остатки эля на дне бутылки. — Она, выходит, спасает его. — Они оба друг друга спасают, — поправил Фишналлер. — В этом и смысл, наверное. И это чудо, что ты нашла эту ветку красивой, учитывая, что тебе категорически не нравится, как Кинг пишет любовные линии. — Раз в год и палка стреляет. Фишналлер искоса поглядел на Рудольфа. Он ведь обманул его тогда, сказав, что у Кинга не предвидится «любовных соплей» и теперь ждал, когда Рудольф ткнет его носом в этот промах. Но этого не происходило. Он все молчал и бездумно перебирал страницы, точно и не услышал слов Марты. Та, поняв, что подошла ее очередь, стала обсуждать линию с Сейди, определенно не надеясь, что Рудольф или даже Фишналлер включатся. В следующие минуты для нее существовали лишь Лене и отыгрывающий искреннюю заинтересованность Герхард. Над диваном же долго висела туча молчаливой мрачности. Фишналлер искал слова. Ему надо было чем-то отвлечь Рудольфа, чтобы тот не выпадал из атмосферы. Он только-только начал включаться, терять такой результат было бы ужасной халатностью. Но темы все не находилось. Любовную линию Рудольфу вряд ли хотелось обсуждать, да и заводить о ней разговор после той невинной лжи было несколько совестно, а переключаться на другой блок отдельно ото всех… Это бы могло помочь, пожалуй, но было бы невежливо. Вопреки всем ожиданиям Фишналлера, первым ему заговаривать не пришлось. Щебет Марты о бессмертной любви, видно, до того доконал Рудольфа, что тот обратился к Фишналлеру сам: — У вас новая книга? Он мощным подбородком указал на лежащий на худых коленях Фишналлера томик без единого залома у корешка и сильней прежнего стиснул завихрившийся лицевой уголок своей книги. — О, нет. — Фишналлер мимолетно улыбнулся и привычным ловким движением открыл форзац, где была отпечатана главная информация об издательстве. — Ей уже три года. А что? — Выглядит новой. У Рудольфа забавно дернулись желваки, и Фишналлер снова улыбнулся. Несмотря на суровость лица, глаза у Рудольфа были какими-то… таксовыми, ласковыми. И вкупе со всем прочим смотрелось это более чем симпатично. Последний раз такие глаза Фишналлер видел у Марко, но тот и сам был похож на щенка — в самом лучшем смысле этого сравнения, — и такого разительного контраста не наблюдалось. Захотелось сделать Рудольфу комплимент, но Фишналлер себя одернул. Он явно не из тех, кто вот так просто принимает подтверждения собственной красоты, и слова Фишналлера с высокой вероятностью могут показаться ему издевкой. Или флиртом. В обоих этих случаях о помощи можно будет забыть. — Я просто стараюсь аккуратно читать, — сказал Фишналлер, любовно поглаживая корешок. — У меня дома нечто вроде библиотеки, хочу, чтобы выглядела она опрятно. — Я тоже старался читать аккуратно, — помолчав, пробормотал Рудольф, — но вышло это… — Как вы ее открываете? — Фишналлер добродушно приподнял брови, кивая на книгу. — Покажите. Рудольф странно выдохнул, по-видимому, сочтя его просьбу абсолютно идиотской, но все же раскрыл книгу примерно на середине и уставился на Фишналлера в немом ожидании. Тот осторожно придвинулся, касаясь бедра Рудольфа своим, просунул ладонь под его левой рукой, чтобы держать вторую половину книги, и взялся за нее сам. И тут же угол раскрытых страниц ее сократился, оставляя четкую тень вдоль стыка. Плечом и ногой Фишналлер чувствовал, как одновременно с этим напрягается каждый мускул в теле Рудольфа. Выдохи и вдохи его сделались громче и недовольнее, но ответных мер так и не последовало. Он просто ждал, когда Фишналлер наконец объяснится. — Я читаю так, — проговорил он, стараясь подвинуть пальцы так, чтобы не соприкоснуться с Рудольфом. — Меньше заломов на корешке будет. — Последние буквы не видно, — с очевидным лязганьем произнес Рудольф, и напряженный взгляд его быстро мазнул по кабинету. Он будто хотел убедиться, что на них никто не смотрит. — Просто наклоните книгу. Фишналлер хмыкнул, словно это было само собой разумеющееся, и чуть повернул руки, все же сталкиваясь основанием ладони с твердыми костяшками. Рудольф совсем мелко вздрогнул и тут же отнял руки от книги, наблюдая за тем, как окончания предложений вырисовываются из тени вслед за пассами Фишналлера. — Попробуйте сами, — попросил тот и как можно быстрее вернулся на прежнее место. — Если не понравится — читайте, как удобно. Никто вас за это не осудит. Он ободряюще кивнул и с улыбкой проследил за тем, как Рудольф ворочает книгу, словно вкладыш-перевертыш из детских наборов. О былой неловкости быстро забылось. Хотя Фишналлер все же корил себя за то, что так рано попытался втянуть Рудольфа в телесный контакт. Такими вещами стоило заниматься много позже, когда отношения эволюционируют хотя бы до приятельских. — Это все? — спросил Рудольф, откладывая книгу. Фишналлер так и не понял, пришелся ли ему по вкусу новый способ. — Ну, еще я мою или протираю салфетками руки перед прочтением, чтобы страницы не засаливались. Но это… У меня сдвиг по фазе насчет книг, в общем. Он тихо усмехнулся, смущенно пожимая плечами. Его отношения с книгами и впрямь заслуживали отдельного любовного романа, но выливать эти подробности на Рудольфа Фишналлер не спешил. Марта закончила монолог про Сейди, сойдясь с Лене на том, что Кинг в плане любовных веток недалеко ушел от «оранжевой серии» и что одно исключение не делает его лучше в глазах всех, кто привык к поистине чувственной литературе. Герхард неохотно поддакнул. Больше Рудольф не разговаривал. Он попеременно кивал, чтобы хоть как-то участвовать в беседе, и Фишналлер сделал вывод, что той непривычно большой репликой и их коротким диалогом насчет чтения он израсходовал весь словарный запас. В случае людей типа Рудольфа тот был вроде мышцы, а любая мышца нуждается в тренировках и болит, если подойти к ним необдуманно и резко. А значит вынуждать его болтать было нельзя — после безрассудно усердных упражнений перейти к следующим крайне сложно. Сам Фишналлер изредка высказывался, но делал то без энтузиазма. Его мало интересовали Освальд и его перипетии с женой, короткие ветки со спасенными семьями они уже обсудили, а пиво постепенно начинало давать в голову, и лекции просто-напросто не выстраивались перед глазами, как бывало оно обычно. Так что над диваном снова висела туча молчаливости. Правда, уже не такая мрачная. — Вы придете еще? — спросила Марта, когда Рудольф нетерпеливо потянулся за сумкой. — Следующая неделя у Герхарда, так что никаких умных книг не предвидится. Герхард, помогающий Лене убрать вполовину опустевший ящик в мини-холодильник, возмущенно воскликнул. Марта только отмахнулась и снова масляным взглядом уставилась на замявшегося Рудольфа. Фишналлер в ожидании замер у дверей. — Наверное… Если будет время читать. Рудольф неловко прочистил горло, кивнул всем и никому одновременно и поспешил выйти. Фишналлер брякнул извинения и ринулся следом. А Марта, кажется, принялась отчитывать Герхарда за попытку стащить бутылку. Рудольф не хотел приходить еще раз. Или, по крайней мере, был в этом свято уверен прямо сейчас. Клуб ему, еще не отошедшему от противоестественно дружелюбной атмосферы, казался сплошным стрессом, сбежать от которого хотелось как можно скорей. Но позже, думалось Фишналлеру, по утру или даже уже ночью, когда нервозность оставит его, Рудольф придет к выводу, что все было не так уж и плохо. В конце концов, он добился того, чего не смог собственными усилиями — обдумал книгу. Первую и, стоит надеяться, не последнюю в его недавно открывшейся библиотеке. Фишналлеру очень хотелось верить, что после Рудольф если не сам, то через него возьмется за что-нибудь другое, еще на неделю скрасит свои серые будни заманчивым и красочным литературным миром. Он бы даже посоветовал ему что-нибудь прямо сейчас, но ситуация к тому явно не располагала. Фишналлер нагнал Рудольфа на лестничном пролете и едва не врезался в его широкую спину, перепрыгивая последние ступени. Громкий хлопок пронесся по опустевшему фойе. Рудольф с шумным вздохом раздражения замер и развернулся к нему лицом, вот-вот готовый высказать все, что думает по поводу этого глупого преследования, но Фишналлер успел первым: — Надеюсь, вам понравилось. — Он обаятельно улыбнулся, приваливаясь к толстым перилам. — Вписались, как влитой. И пусть оба прекрасно понимали, что это не так, Рудольф через силу кивнул. Надо было дать ему время все обдумать — сейчас любой звук, исходящий от вечно шумного Фишналлера, вместе с головной болью приносил ему злость. Мнение его об этой встрече, пойдя по синусоиде, вернулось в точку сожаления. Но другого момента для задуманного у Фишналлера бы не нашлось. — У вас есть планы на вечер понедельника? — спросил он, когда Рудольф, хмуро поглядев в сторону сгустившихся за окном сумерек, стал натягивать кожанку. — Нет, — сухо ответил он. — Значит, вы свободны? — Нет. Он завис, так и оставшись повернутым лицом к окну, и спешно чиркнул собачкой до середины груди, сделавшись похожим на перепутавшего университет с баром байкера. Фишналлер украдкой хохотнул. — Жаль, — сказал он, состроив скорбное выражение лица. — Я хотел пригласить вас в музей естествознания. Это на Инвалиденштрассе. — Я не люблю музеи. Рудольф посмотрел на него мельком, закинул сумку на плечо и начал двигаться к дверям. Фишналлер лениво сбежал по лестнице следом. — Почему? — Рудольф промолчал, буравя взглядом заветную улицу. — Вы правда их не любите или сказали так, чтобы меня поддеть? — Не знаю, — попытался отбрехаться Рудольф, с каждой секундой промедления раздражающийся все больше. Он уже наверняка распланировал, к какому моменту подойдет к метро и на каком рейсе уедет. — Значит, второе. — Фишналлер добродушно кивнул, словно бы и не замечал гневливых взглядов в свою сторону. — Ну, в таком случае я просто скажу, что прибуду к музею в половину седьмого и буду курить на лестнице примерно с пять минут. А после первым делом пройдусь по залу Келлера. Губы его тронула лукавая ухмылка. Фишналлер отвесил нечто вроде реверанса, помахал так и замершему Рудольфу рукой и взлетел по лестнице быстрее, чем в спину ему долетели недовольства.