Дождь в июле

Он выспался. За последние три года — впервые. Сон пришел к нему быстро, и это тоже было чудом. Но то был лишь день. Единственный за полгода ужасной бессонницы день. В воскресенье все вернулось на круги своя. В понедельник — тоже. Рудольф счел, что спасительная суббота была наваждением. Вероятно, таковой она стала из-за чтения. Предыдущие, пятничную и четверговую, ночи Рудольф читал до самого утра и на работе стабильно клевал носом в стол. Предложения Йонаса вздремнуть на диване им отметались тут же. Рудольф и без того нарушил уйму правил, еще один пункт в этом пополняющемся списке был ему ни к чему. Впрочем, попытки уцепиться за расписание были тщетны. Рудольф все больше и больше переставал ему соответствовать. Час чтения превратился в два, после в два с половиной и три, а затем Рудольф сбился со счета, принявшись читать и в метро по пути домой, и в кафе, где коротал время за ожиданием автобуса. Утренняя субботняя пробежка выпала — Рудольф не смог встать с кровати, совершенно разбитый то ли собственной некомпетентностью, то ли финалом книги. Традиционно пустая голова на тренировках полнилась несуразными обрывками мыслей — каждая как игла, беспрерывно тычущаяся то в затылок, то в виски. Он не мог собрать все воедино. И тогда иглы становились острей. Поэтому он пошел. Наверное. Тяжело было сказать наверняка. Здравая часть Рудольфа предпочла бы этот вариант, но он выбирал другой. Тот, в котором противный Фишналлер под дулом пистолета заставляет его усесться на неудобный диван и ждать, пока каждый из его громогласных дружков наговорится. Рудольф помнил, как еще скрежещущий зубами от надоедливости Фишналлера добрался до дома в тот вечер, как впервые за многие годы наплевал на тренировку и просто свалился, разморенный горячим душем, в постель, как глядел на опротивевшую часовую стрелку и думал только о том, что сказали все эти люди. Про Кинга, про книгу, про путешествия во времени. Думал о том, как распиналась похожая на журнальную картинку Марта о Сейди и Джеке, как сказала — так, походя, — что любовь, такое глупое и отрицаемое им чувство, может заставить людей отречься даже от самых великих идей. Думал о Лене, успокаивающей улыбкой своей напомнившей ему давно почившую бабушку. Думал о том кудрявом странном парне, то раздражающимся, то млеющим от голоса Марты. Думал о монологе Фишналлера, в моменте похожего на разглагольствующего за трибуной диктатора, не терпящего иного мнения. Думал о том, какой удивительный эффект он производит на всех, включая его, Рудольфа. О том, какой необъяснимой пылающей аурой подергивается его вытянутый, похожий на хрустальную вазу силуэт, как из мальчика он вмиг становится тем, кого хочется слушать и слышать, за кем хочется повторять. Фишналлер был похож не только на диктатора, но еще и на тех, кого помнил Рудольф с войны. Разве что жестокости в нем было поменьше. Это было странно — то, как сочеталось все это в нем. Как у Януса. Рудольф не помнил, что значит это имя, но почему-то был абсолютно уверен, что сравнение подобрано им верно. И это было последним, что пришло в его голову перед долгим, крепким и до крайности безмятежным сном. Часовая стрелка так и не сдвинулась с места. Минутная прошла лишь четверть циферблата. Ему снился кабинет — будто бы желтый, залитый солнцем и украшенный живописными яркими картинами. На самой большой из них, той, что висела прямо над широким столом, была изображена собака — старая лохматая овчарка с высунутым языком и крупными преданными глазами. Так представлял себе Рудольф Чашечку. И, стоило этому имени всплыть в подсознании, как позади, с дивана, раздался размеренный сипловатый голос человека, больше всего в этой жизни любившего две вещи: болтать и лезть с непрошенной помощью. Фишналлер декламировал свой монолог про Гитлера, и Рудольф все ждал, когда он перейдет к последней части, когда наконец можно будет ткнуть его носом в ложь. Фишналлер сказал, что лучше жить этой действительностью, чем нести груз ответственности за необдуманные деяния. Но все, что он делал сейчас — это совершал необдуманные деяния. Гавкнула собака. Даже во сне Рудольф подумал, что это просто уличные псы разбушевались. Но тут же руки коснулся мокрый нос, и Рудольф заметил, что картина опустела. Чашечка, лбом ткнувшись под когда-то столь противное ей поглаживание, довольно улеглась у ног. Спасать мир и человека — разные вещи. Вот что увидело заволоченное сном сознание Рудольфа в поблескивающих песьих глазах. Фишналлер не лгал. Или считал, что сможет справиться с тем грузом ответственности, что взвалил на себя под июльским дождем. Картинка кабинета быстро сменилась самолетной кабиной, и Рудольф больше об этом не думал. Воскресенье показалось ему скучным, хотя в самом деле никак не отличалось от тех, что бывали ранее. Рудольф проснулся довольным, но довольство это быстро выветрилось, стоило наткнуться на виды пустой квартиры. Одиноко лежала на полке книга Кинга. У дивана валялась брошенная сумка. В холодильнике мышь повесилась. В цветочном календаре не значилось ничего важного. Рудольфу нечего было делать и некуда было идти. Раньше это не заботило его. А сейчас… не то чтобы стало, просто ощущение от окружения переменилось. Рудольф угрюмо поглядел на книгу, пригладил ее завихрившиеся углы и убрал с глаз долой. А после решил, что пробегает столько, сколько вообще выдержат его ноги, и на сороковой минуте, войдя в оцепеняющий сознание раж, позабыл обо всем, что так неожиданно взволновало его ранее. Да, квартира его пустовала, но пустота эта была ему привычней и родней всего. Ночью вернулась бессонница. Противное липкое чувство, подбирающееся к самому кадыку и залегающее под гландами, овладевало Рудольфом каждый раз, стоило посмотреть на часы. Минутная стрелка все ползла и ползла, готовая вот-вот настигнуть часовую, а секундная крутилась, словно заведенная юла. Гулко отдавался сердечный ритм в висках. Голова пустовала, но теперь чувство это не оборачивалось спасительной легкостью. Рудольф первым в этом бетонном человеческом муравейнике застал наступление понедельника.