Дождь в июле

Он прибыл к музею в шесть тридцать. Неровным шагом дошел до нужной улицы и замер напротив крупного здания, похожего на английские дворцы. Широкая мощеная дорожка к нему, словно шторами, была скрыта двумя раскидистыми липами, в чьих поражающих размерами кронах мягко шелестел теплый ветер. Рудольф поправил густо-синий пиджак, пришедший на смену рабочему кителю. Ему некогда и не во что было сегодня переодеваться, а при параде ехать не хотелось. Да и форму, думалось, пора бы уже свозить домой — не за горами был тот день, когда ему выдадут последнюю зарплату вместе с подписанными документами на увольнение в резерв. А потом на смену книжкам и глупым музеям придет беготня с ВЛЭК. Стоило листве начать шуметь прямо над головой, Рудольф сбавил шаг. Там, на широкой, но низкой лестнице музея, сидел Фишналлер. Неаккуратно прижатый плечом телефон подле его уха невнятно шипел чьим-то рассерженным голосом. Лицо, запомнившееся Рудольфу кошачьей остротой и хитрой мягкостью, теперь кривилось в злобной и одновременно с тем будто бы болезненной гримасе. Тонкая линия белоснежной сигареты меж подрагивающих пальцев мельчала на глазах. — …Я понял, — проскрежетал Фишналлер в трубку, и меж бесцветных бровей его пролегла глубокая морщина. — Прекрати…. Нет, мой ответ не изменился. Он шумно выдохнул, в два затяга дожег сигарету до самого фильтра и, поднимаясь до урны, дернул рукой, словно собирался разбить телефон о стену. А шипящий отголосок человека по ту сторону все разносился и разносился по притихшей вечерней улице. Но Рудольф, сколько бы ни напрягал слух, не смог разобрать и слова. — Раз так, то ему это и предлагай, — продолжал Фишналлер не менее гневно. — Мы с тобой тысячу… Что? Нет. Хватит! Не хочу больше слушать. И едва телефон взорвался новой порцией хрипов, Фишналлер завершил вызов. Быстрое движение, в котором Рудольф без труда опознал отключение, и ставший совершенно бесполезным прямоугольник стекла перекочевал в брюки. И только тогда Рудольф заметил, как изменился вечно прилизанный вид Фишналлера: мешковатая футболка с кроваво-красным логотипом «Парка Юрского Периода» выбилась из-под ремня и теперь болталась по измятому клетчатому боку, а волосы, за время разговора не единожды взъерошенные, торчали жемчужными всполохами в разные стороны. Надо было подойти, но Рудольф не решался. Не лучший момент. Надо бы уйти сейчас, пока Фишналлер его не заметил. Но и этого Рудольф сделать не мог. Это казалось ему… невежливым? Неправильным? Как будто оба этих варианта одновременно. Невежливым это было бы по отношению к себе. Неправильным — по отношению к Фишналлеру. И дело было не в его обманутых ожиданиях. И даже не в том, что Рудольф снова поверил ему на слово. Фишналлер заметил его первым. И тут же глаза его, только что чернеющие от неизвестных раздумий, заблестели прежним светом, а из лица пропала жесткость. Рудольф неуверенно кивнул на радостный взмах руки и наконец шагнул ближе, и тихое приветствие его потонуло в шелесте крон. — Идемте? — кивнув на двери, спросил Фишналлер. — Билеты я уже взял. До самого обеда Рудольф не догадывался, что все же придет, а Фишналлер вел себя так, словно бы о том прекрасно знал. И это отзывалось крайним раздражением. Так что Рудольф решил промолчать. Фишналлер выскочил вперед, галантно открыл тяжелую дверь и юркнул следом с видом кота, которому клятвенно пообещали банку сметаны. Рудольф быстро огляделся, выцепляя из протяжного арочного коридора магазинную вывеску и стенд с пестрящими флаерами, четверть которых тут же перекочевала в почтальонку. — С кем вы ругались по телефону? — спросил Рудольф, пока Фишналлер перебирал флаеры. Вид его, только что расслабленный, вернулся к тому, что украдкой застал Рудольф на лестнице. На побледневшем лице на одно лишь мгновение мелькнули будто бы треугольные желваки, а взгляд потемнел, и глаза впервые приобрели цвет — грязно-серый, как у асфальта после дождя. Рудольф подсознательно отшатнулся. Совсем ненадолго, но Фишналлер напомнил ему давнишнего и уже погибшего генерала, что муштровал его в академии — того, что за невпопад заданный вопрос не чурался влепить увесистую оплеуху. Вряд ли, конечно, Фишналлер мог его ударить, но Рудольф все равно пожалел, что спросил. Стоило бы и дальше молчать — так он хотя бы бед на себя не накличет. Но проснувшаяся с неделю назад часть сознания Рудольфа решила, что нужно оправдаться. И оправдания эти второй, нормальной и здоровой частью, считывались как жалкий лепет. — Я не слышал, о чем вы говорили, — сказал Рудольф. — Видел только, что были недовольны. — Да. — Фишналлер протянул ему билет и споро защелкнул потайной замочек на сумке. — Это неважно. Пришлось кивнуть. В самом деле, так даже лучше. Им не придется это обсуждать. А Рудольф уже и так чертовски жалел, что открыл рот. Он шагнул вперед, под крупную арку, с двух сторон украшенную тяжелыми баннерами с цветочной росписью, и едва ли не присвистнул, столкнувшись с невероятным в своих размерах скелетом. Пришлось задрать голову, чтобы разглядеть под яркими лампами его покоящийся на длиннющей шее череп. Динозавр был столь огромен, что в существование его верилось с трудом. Не мог такой гигант ходить по Земле. И все же вот он, его скелет, с натуральными костями, лишь немного истрепавшимися за тысячелетия, стоял прямо посреди зала в окружении прочих, пусть не таких больших, но не менее удивительных существ. — Вот так да, — присвистнул Фишналлер, останавливаясь рядом, — хоть кто-то выше вас! Рудольф почувствовал, что улыбается — по-прежнему дискомфортное ощущение кольнуло ему щеки. Фишналлер тихо рассмеялся и подошел ближе к бархатным растяжкам перед стендом с динозаврами. А Рудольф так и остался глазеть на эту невероятную махину. В истинном своем обличье, думалось, это была бы настоящая машина. Голенная кость динозавра в ширину была как три или даже четыре руки, а с жилами, мясом и кожей она была бы… Даже представить тяжело было — Рудольф только недавно начал открывать мир угасшего с детства воображения. Он пошел вперед, к прочим динозаврам, размер которых, хоть и был заметно меньше главного, превосходил рост Рудольфа как минимум в два раза. И тут его постигло новое удивительное открытие — хвосты у них, как и вытянутые по разным сторонам шеи, были невообразимо длины и столь тонки на концах, что древним людям впору было делать из них швейные иглы. — Это жираффатитан, — уведомил возникший рядом Фишналлер, указывая на самого большого. — Найден в Танзании Вернером Яненшем где-то между девятым и тринадцатым годами прошлого века. В мирное время мог весить под сорок тонн. А еще у него была такая длинная шея — иногда даже больше пятнадцати метров, — что он не мог ровно держать голову над землей. Первый сколиозник. Повезло. От армии, наверно, откосил. Рудольф снова улыбнулся, но быстро вернул себе былой вид. Фишналлер же, бросив на него довольный взгляд, продолжал: — У него в хвосте, кстати, позвонки другого животного. Не знаю, кого именно они обворовали, но мне за него обидно. Он чуть помолчал, рассматривая костяные выступы на брюхе размером с корабельное днище. Рудольф же, помявшись, не преминул отметить: — Много вы динозаврами интересовались, видно, раз знаете все это. — Да. — Фишналлер состроил самодовольное лицо, но не сдержался и снова расплылся в широкой, отдаленно похожей на акулий оскал улыбке. — Или просто прочитал на табличке. И он через плечо указал на оставшиеся позади длинные информационные панели. Рудольф украдкой вздохнул. Он так удивился размерам шеи жираффатитана, что забыл посмотреть вниз. — Я плох в этом всем, честно говоря, — признался Фишналлер, поправляя выпавший край футболки. — Любой пятилетка с гиперфиксацией мне такую фору тут даст, что потом с неделю рыдать от унижения буду. — Для прочитанного по табличке тоже неплохо, — справедливости ради отметил Рудольф. — Мне было бы лень читать. — Спасибо. Если хотите, я кратко перескажу вам и про других. Рудольф пожал плечами, мол, валяй, и принялся послушно семенить за оживившимся Фишналлером от экспоната к экспонату. Вокруг него снова взвилась уже знакомая с книжного клуба аура, и Рудольф даже позабыл о том, что Фишналлер его, вообще-то, раздражает. Но та болтовня и эта… Ни в какое сравнение не шло. Каким бы взбалмошным и противоестественным ни казался Фишналлер Рудольфу, лекционный талант его не признать было нельзя. В школе Рудольф бы много за такого преподавателя отдал — чтобы и пошутить мог, и тему рассказать. Зачастую там, где он учился, предпочитали просто грузить тяжеловесными терминами. Ничего из этого, конечно, Рудольф Фишналлеру не сказал, только постучал костяшками по деревянной перегородке, когда к концу подошел очередной вольный пересказ — на этот раз о небольшом, с кошку размером сальтопусе, ютящимся вдали от прочих скелетов. Следом Фишналлер повел его в секцию прямо напротив, где посредине сумрачного зала стоял в человеческий рост макет планеты с двумя экранами, на которых крутили рекламу ближайшей выставки. Остальное же пространство занимали длинные и произвольные в форме своей стенды с минералами. Пометки к ним были заметно короче динозавровых, так что утруждать Фишналлера и собственный слух Рудольф не стал. — Вы когда-нибудь вообще были в музее? — спросил Фишналлер, вдоволь насладившись разрезом гигантской жеоды. — В этом? Нет. — Рудольф помолчал, глядя на фиолетовые переливы кристаллов. — Хотя странно. Родился-то здесь, в Берлине. Хоть раз побывать стоило. — Всему свое время. Быть может, в детстве или юношестве вы бы не нашли это место интересным. — Я и сейчас не больно-то его таким нахожу. Он ответил скептическим взглядом на мягкую улыбку определенно усомнившегося в его словах Фишналлера и снова стал смотреть на жеоду. Воцарилась тишина. Где-то далеко притупленно шумели трубы и переговаривались немногочисленные компании. Время закрытия неумолимо приближалось, и людей в музее можно было сосчитать по пальцам. Атмосфера от того делалась странной, такой, какая бывает на ночных сеансах в полупустых кинотеатрах. — Удивительно, да? — проговорил Фишналлер, снова обращаясь к жеоде. — Какая красота может быть скрыта за серой неприглядной оболочкой… Прекрасно. Думаю, это было бы великолепной моралью, будь люди хоть немного менее слепы. — Просто камень, — хмыкнул Рудольф бесцветно. — Фиолетовый и ладно. Фишналлер поглядел на него сочувствующе и провел пальцами в нескольких миллиметрах от стекла, словно бы хотел прикоснуться к мерцающим кристаллам. Рудольф молча смотрел и думал о том, что те, пожалуй, были бы острыми на ощупь. И гладкими. А боль, если погрузить палец дальше, туда, где зубья эти смыкались в единую пасть, была бы даже приятной, как когда сжимаешь в кулаке стебель молодой розы. — У меня есть парочка дома, — сказал Фишналлер, поправляя сумку на плече. — Поменьше, конечно, но такие же красивые. Вам бы тоже обзавестись. Или зачем тащить камни в дом, да? В этот раз он посмотрел на него недобро. Рудольф мгновенно ощетинился и сухо осведомился: — Вы обиделись на эту фразу? — Нет. Для меня в ней нет ничего плохого. — Фишналлер вежливо ему улыбнулся. — Только для вас. — В каком смысле? Рудольф вперил ему тяжелый взгляд меж глаз, но Фишналлер и бровью не повел. Голос его снова начал отдаваться легкой мигренью, и Рудольф был готов дать себе подзатыльник за то, что еще с десять минут назад считал его болтовню интересной. — Сами подумайте. Вы боитесь признаться себе, что я был прав. Не знаю, дело в том ли, что это именно я, или в ином. В том, что вы поняли мою метафору. И в том, что в слепых людях узнали себя. — Я пришел в музей, а не на сеанс психотерапии, — с лязганьем в голосе парировал Рудольф. — Конечно. Извините. Пойдемте в следующую секцию, там не только камни. Фишналлер мирно продемонстрировал ему ладони и шагнул вперед, в правую из двух арок, где в длинном коридоре стояли две витрины с чучелами животных, одним из которых была крупная панда на ветке. Рудольф ненадолго остановился, глядя на ее лоснящуюся шерсть, и Фишналлер счел это за интерес. — Это Бао-Бао, — сказал он, чуть наклоняясь, чтобы разглядеть пустые глаза панды. — Жила в берлинском зоопарке, теперь вот тут людей радует. Хотя по вашему лицу и не скажешь, что радует. — Это зал с чучелами, да? — цыкнул Рудольф, оглядывая выстроившиеся в секции похожие витрины. — Терпеть не могу таксидермию. — Лучше так, чем просто убивать. Но ваше замечание интересно. Особенно как от военного. — В армии не все живодеры. Фишналлер многозначительно промолчал, и Рудольф понял, что мнения у них на этот счет разнятся. Спорить не хотелось. Было лень, да и Рудольф был уверен, что с пацифистами вроде Фишналлера на эту территорию заходить в принципе бесполезно. К тому же он вполне мог дать ему фору историческими суждениями, которые Рудольф мог парировать лишь своим неразнообразным опытом. Он пошел дальше, туда, где после высокого стенда с вводной информацией простирались притуленные к стенам ряды витрин с разнообразнейшим наполнением. Здесь были и уменьшенные фигурки китов и кальмаров с подробными описаниями их жизни, и рыбы в разрезе, и чучела некогда топтавших газоны местного зоопарка коз со страусами, чье оперение в мерцающем полусумраке казалось как никогда пугающим и неестественным, словно у монстров из старых фильмов ужасов. У дальнего же прохода, ведущего в соседнюю секцию, стоял пластиковый бегемот, а рядом покоился его вполне себе настоящий скелет, в массивности своей лишь немногим уступающий динозавровым. — Этот тоже в зоопарке жил, — сказал Фишналлер, остановившись у крупной витрины с навеки застывшим белым медведем. — Кнут, кажется. Не вижу таблички. — Но имя знаете? — Рудольф лениво вздернул бровь, с легким отвращением осматривая широкую морду. — Ну… Один из друзей моего… — Фишналлер замялся, словно бы пришедшее ему на ум слово лишь фактом своего существования доставляло дискомфорт. — В общем, один заочно знакомый мне человек хотел купить чучело Кнута, когда тот умер. — Зачем? — Чтобы в кабинете поставить. Или в гостиной. Или в прихожей. Я не знаю. Фишналлер дернул плечом и поспешил завести монолог про чучело крупного орангутанга неподалеку. Рудольф изредка кивал, краем глаза посматривая то на часы, то на экспозицию рифа в центре зала. Позади нее виднелась табличка с указателем на некого Тристана, о котором Фишналлер до сих пор и словом не обмолвился, хотя, судя по тому, что табличка такая встречалась уже не раз и не два, Тристан этот был настоящей звездой музея. Шагая в новую секцию, Рудольф постарался припомнить график работы, увиденный им на дверях. Кажется, музей должен был закрыться минут через тридцать, а с охотой Фишналлера болтать про каждый камень и каждую разрезанную рыбу… Рудольф едва не щелкнул себя по лбу, когда до него дошло. Фишналлер и не собирался показывать ему все секции. Не собирался показывать и загадочного Тристана. Он хотел, чтобы Рудольф заинтересовался этой недосказанностью, чтобы откликнулся на второе приглашение или пришел сам. Интересно, рассчитывал ли он, что Рудольф поймет? Хотелось бы ответить отрицательно и сполна порадоваться собственной догадливости, но что-то подсказывало, что такой жук, как Фишналлер, просчитал все задолго до. — Это влажная коллекция, — уведомил он, встревая в проходе так, чтобы Рудольф не сумел разглядеть за его широкой спиной и кусочка. — Пообещайте, что не уйдете сразу. Рудольф одарил его тяжелым взглядом и ничего не сказал. Впрочем, Фишналлер уже скользнул внутрь и с каким-то пугающим трепетом предъявил ему наполнение невероятно длинного помещения с коричневыми стенами. И тогда-то Рудольф понял, отчего он просил его не уходить сразу. Посредине комнаты стояла… другая комната. Упирающийся в самый потолок гигантский стеклянный квадрат, в прозрачных стенах которого, словно кирпичики, были замурованы многочисленные склянки с мутно-желтой жидкостью и тошнотворным наполнением. Невероятное количество мумифицированных в этаноле рыб, угрей, насекомых и просто всякой дряни занимало все пространство стеклянной комнаты, и было страшно представить, что со всем этим может сделать один верно брошенный камень. — Здесь практически тринадцать квадратных метров, — осведомил Фишналлер, хотя никакой таблички Рудольф поблизости не заметил. — И свыше миллиона образцов. Кунсткамера бы локти кусала. — Что кусала? — Локти. — Фишналлер весело усмехнулся, и все же пояснил: — Кунсткамера — это музей в Петербурге. Весьма занимательный. Он открыл перед ним хлипкую прозрачную дверь, впуская внутрь стеклянной комнаты, и Рудольф в отвращении поморщился. Так, вблизи, склянки стали казаться еще мерзопакостней. Фишналлер, однако, был от них в полном восторге. — Это где? — спросил Рудольф, стараясь держаться подальше от стен. — В России. Съездите, как время и желание будут. Очень красивый город, как будто из сказки. Да и по настроению вам подойдет — там вечно пасмурно и серо. Фишналлер невинно улыбнулся и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть свернувшегося в этаноле угря на нижней полке. Рудольф, не сдержавшись, цыкнул. — Запомню это как очередное оскорбление. — На правду не обижаются, герр Хюртманн. Фишналлер пожал плечами, словно бы и не заметил, как поджались у Рудольфа губы и как лицо его сделалось похожим на коробку, и вскочил, чтобы дотянуться до мирно дрейфующего в банке морского конька. — В таком случае вам будет не обидно, если кто скажет, что вы невыносимый болтун? — раздраженно выпалил Рудольф первое, что пришло на ум. — Мне это говорили с самого детства, так что нет. — Фишналлер коротко обернулся к нему и снова пожал плечами. — Более того — не было ни одного человека в моем окружении, который не уведомил бы меня об этом недостатке моего характера. Он улыбнулся, но улыбка эта показалась Рудольфу странной. Так обычно улыбались те, над кем потешались старшие парни в академии — будто бы радостно, стараясь разделить веселье с остальными, но уязвленно, потому что шутка и последующий смех их задели. Но только Рудольф хотел подумать над тем, что это значило для самого Фишналлера, он заговорил вновь, менторски сложив руки за спиной: — Вы могли бы парировать. — Лицо его было обращено к склянкам, и Рудольф пришлось шагнуть ближе, чтобы расслышать. — Сказать, что я неправ. Или сказать, что вам обидно, попросить, чтобы я больше так не делал. Оба замолчали. Как буек плавала в склянке крупная рыба, и в отражении стекла Рудольф видел свое безучастное лицо. Голова больше не походила на сплошной квадрат. Рот так и остался тонкой полоской. Молчащему Фишналлеру хотелось влепить подзатыльник. — К чему это? — спросил наконец Рудольф, имея в виду все сразу. — Пытаюсь научить вас отстаивать границы, — со всей честностью ответил Фишналлер. — Скажите мне, что я хам. — Это извращение какое-то? Любить грубости про себя слушать? — А вы? — Фишналлер лукаво улыбнулся. — Думаю, вы многое подумали, когда я сказал вам про возраст или морщины. И про хмурость. — Это вежливость. То, что я ничего вам по этому поводу не сказал. Рудольф шевельнул мощными желваками и вперил ему потемневший взгляд в переносицу. Фишналлер тоже прекратил рассматривать склянки и развернулся, готовый вынести всю тяжесть немого осуждения. — Это робость, — сказал он с нажимом. — Вежливость — иного толка качество. Вежливость — это когда вы говорите спасибо официанту или извиняетесь за то, что толкнули кого-то в очереди. Вежливость — это когда вы уступаете место пожилым людям или дамам в метро. А робость — это когда вы молчите в ответ на издевки и пассивную агрессию. Робость — это когда вы ведете себя, как законченный идиот. Рудольф дернулся, до боли сжал кулак в брючном кармане и порывисто зашагал к дверям. Черт с ним, с этим музеем. Мальчишка слишком много о себе думает, раз позволяет себе такие выражение. И вообще… — Я не идиот, — громко сказал Рудольф, замирая с дверной ручкой в руках. Оставшийся недвижимым Фишналлер с готовностью кивнул. — Хорошо. Рудольф поглядел на него сурово. Гнев, словно дождевые капли, ручейками струился по вискам. Фишналлер выглядел обыденно, так, точно бы и ожидал такой реакции. Ожидал, что Рудольф захочет уйти, но не сможет. Более того — он был в этом уверен. И уверенность эта была того же толка, что и с книгой, клубом и музеем. — И… — продолжил Рудольф, заметно растеряв пыл, — и я был бы признателен, если бы не называли меня идиотом впредь. — Разумеется, я не буду. Фишналлер снова кивнул и молча проследил за тем, как Рудольф возвращается на место. Тот же почувствовал, как начинают пылать покрывшиеся стыдливым румянцем щеки. Черт возьми, почему он просто не вышел вон, оставив этого идиота пялиться на склизкие рыбные трупы? Фишналлер будто заколдовал его, и теперь любой выбор, любая случайно выбранная дорога неминуемо приводила Рудольфа к нему. — Эта секция мерзкая, — буркнул Рудольф, чтобы хоть чем-то занять давящую паузу. — Я рад, что у вас есть мнение. — Прекратите. — Он скрипнул зубами. — Я же сказал вам — я пришел в музей, а не на прием к психологу. — Я не сказал ничего особенного. — Фишналлер непонимающе нахмурился. — Просто похвалил вас за мнение. — Я не пес, чтобы меня за что-то хвалить, — вспылил так и не отпустивший предыдущую перепалку Рудольф. — Может, с вашей шавкой это и прокатило, но со мной… — Чашечка не была шавкой! — грозным, лязгающим голосом перебил Фишналлер, и фигура его снова подернулась невидимым, но осязаемо пылающим силуэтом. — Эта была замечательная, преданная и добрая собака. Бесцветные злые глаза его впились Рудольфу в перекошенное от удивления лицо. Жесты снова стали отрывистыми, в чертах поселилась неожиданная жесткость. Фишналлер разом сделался старше лет эдак на пять. — И похвала, герр Хюртманн, не есть оскорбления ваших чести и достоинства, — продолжил он, и голос его все больше грубел, походя теперь на урчание пумы перед прыжком. — Вы бы знали это, если бы хоть кто-то вас когда-нибудь хвалил. Отец, предполагаю, был очень строг к вам. Мать, вероятно, тоже. Вы завидовали детям, которым не надо разбиваться о стенку ради доброго слова, и, чтобы облегчить боль разочарования в себе и родителях, сублимировали зависть в отторжение. Он взглянул на него с жестоким ожиданием, будто хотел впитать всю боль, что отозвалась на эти слова. Рудольф так сжал зубы, что заболели челюсти. Фишналлер был неправ. Неправ и точка. Его глупые экстрасенсорные способности и яйца выеденного не стоили. Это просто догадки. Просто его идиотские догадки… — Вот теперь и отрицаете любые поползновения в эту сторону, — все говорил он, не отрывая от Рудольфа сурового взгляда до пугающего бездонных глаз. — Вам легче счесть себя никчемным, чем поверить комплименту или хотя бы попытаться переменить ситуацию. Вам хочется — я уверен, что очень даже хочется — услышать о себе хоть что-то приятное, но каждый раз это откликается дискомфортом, и вы как кот от цитрусовых щетинитесь и спешите заползти обратно в свою раковину. Вы думаете, что ненавидите людей, которые вас хвалят, но в самом деле ненавидите себя за то, что не способны принять эту похвалу. Фишналлер закончил. Сухие губы его сомкнулись. Молнии из глаз пропали. Пылающая аура диктатора еще вихрилась вокруг его вытянутой фигуры суриката, а болезненную бледность на скулах подменяли пунцовые пятна, но Рудольф видел, что больше упреков не последует. А потому наконец смог выдохнуть. Он ничего не думал. Хотел, ужасно хотел, но не мог. Сознание будто запретило ему переваривать ту информацию, что выплеснул на него Фишналлер. Быть может, он займется этим ночью, когда тяжелая хватка бессонницы снова вцепится ему в горло. Быть может, он решит, что даже она лучше того, что сумел открыть в нем Фишналлер этим всплеском. Был ли он продуманным? Рудольф верил, что да. Он бы вообще во все сейчас поверил, потому что… Черт, он не мог понять ничего из того, что было в Фишналлере за этим его показным образом сияющего жизнерадостностью щенка, не мог углубиться туда, где брали свое начало всполохи неподходящей для парня его вида и конфигурации деспотичности. Не мог объяснить для себя ту власть, что возымел над ним Фишналлер в первую встречу. Власть, силу которой он сам еще не осознавал. Власть, силу которой вполне уже осознавал Фишналлер. Это так путало и пугало его. Так… интриговало. И ноги вновь словно бы прирастали к полу. — Не уходите сейчас, — тихо попросил Фишналлер. — Вы злы и хотите многое сказать, и я боюсь, что дома это выльется в аутоагрессию. — Во что? — переспросил Рудольф серо. — Вы порежете себя. Или ударите. Или сделаете что-нибудь еще, чтобы выместить боль внутреннюю болью физической. Аутоагрессия — типичное следствие ПТСР, а оно у вас буйным цветом цветет. — Больно много знаете. Фишналлер украдкой вздохнул и посмотрел на него с таким искренним сожалением, что едва ощетинившийся Рудольф мгновенно сдал позиции. Может, он и правда знал. Он ведь, мать его, все знает. — К сожалению. — Фишналлер скомкано улыбнулся. — Я знаю, что вы рассержены на меня, но… Я пытаюсь помочь, герр Хюртманн. Вы хороший человек, просто пережили так много боли, что решили, что лучше будет не чувствовать ничего, чем хотя бы ее отголосок. Как Бальдр из мифов. Вам не больно, но и не радостно. Просто никак. И это для вас выглядит нормальным. Я вас не виню. Людям часто кажется, что это единственный выход. — Не было никакой боли, — оборвал Рудольф чуть дребезжащим голосом и сам испугался того, как он звучит. — Прекратите строить догадки по цвету волос или выражению лица. Вы ничего обо мне не знаете. — Тогда позвольте узнать. Может, тогда вы сочтете мою помощь… — Мне не нужна ваша помощь! — Он нервно дернул кулаком, но Фишналлер даже не вздрогнул, хотя тот едва не ударил его в грудь, прямо по красной мишени. — И друг мне тоже такой не нужен. Хватит. — Вы ведь сами приходите. На книжный клуб, сюда. — Я не… — Вам нужен друг, — с прежним нажимом перебил Фишналлер, без прикосновений опуская его руку — лишь жестом, изящным взмахом ладони. — Хотя бы один, герр Хюртманн. Вы приходите, потому что понимаете это. Но не хотите признавать. Я не настаиваю на своей кандидатуре, но, быть может, я познакомлю вас с другими людьми, и они станут лучшими друзьями, нежели я. Он вновь улыбнулся — в этот раз так, как улыбался после слов о болтливости. Рудольф шумно выдохнул. Ему хотелось спорить, но он не мог подобрать слов. Да и место… его откровенно начинало бесить это вездесущее стекло. По нему даже нельзя было вдарить кулаком, чтобы хоть как-то снять напряжение. Фишналлер открыл ему дверь. Словно бы почувствовал. Хотя почему словно? Наверняка почувствовал. У Рудольфа было ощущение, будто его рассматривают под микроскопом, и каждый его изъян, каждая тень мысли становится ясной тут же. Это приводило в бешенство. Но еще больше — заинтересовывало. И смесь этих двух полярных чувств дарила какое-то странное удовлетворение, напоминающее Рудольфу… жеоду. Точно, это напоминало ему мысль о том, что будет, если погрузить палец меж острых зубьев. Приятная боль. Вот чем было для него общество Фишналлера. Он провел его в новую комнату с пепельно-серыми стенами, где за высоким стеклом длинной витрины расположились все представители живой природы — кто в естественном размере, кто в уменьшенном, кто как чучело, кто как пластик. На стене позади мягкого пуфа, на который Фишналлер уселся следом, мелкими матовыми буквами на двух языках значилось: «Эволюция в действии». — Хотите моти? — спросил Фишналлер опустившегося рядом Рудольфа. — Что? — Моти. Я сам сделал, вот… Фишналлер запустил руку в почтальонку и вынул небольшой деревянный ланч-бокс. Рудольф чуть вытянул шею, чтобы разглядеть сложенные в самом большом отделе лимонно-желтые и будто бы присыпанные сахарной пудрой шарики. Вероятно, тем странным словом Фишналлер обозначал сладости. Он отдал ему ланч-бокс, позволяя самому выбрать понравившийся, и довольно улыбнулся, когда Рудольф все же протянул руку. Шарики оказались мягковатыми на ощупь, как пастила или зефир. — Они с манго, — сказал Фишналлер, когда Рудольф на пробу откусил маленький кусочек. — Сверху еще есть с вишней, но вам, думаю, будет слишком приторно. Он уставился на него в немом ожидании вердикта. Рудольф побыстрее зашевелил челюстями, силясь распознать вкус, и через силу заставил себя не перемениться в лице, когда сладость наконец коснулась корня языка. На вкус моти оказались вкусными. Даже, пожалуй, невероятно вкусными. Не как пиво в последний рабочий день недели, но очень к тому близко. — Сами сделали? — переспросил Рудольф, не желая подавать виду, что ему понравилось. Хотя Фишналлер и так понял. — Вас это удивляет? Он мягко улыбнулся и положил ланч-бокс ему на колени, чтобы Рудольф не стеснялся брать еще. Хотя тому все равно пришлось выдержать невыносимую паузу, чтобы не нарушать правил этой глупой и давно распознанной игры. В иное время это бы даже стало его раздражать. Но не сейчас. Потому что Рудольф тоже распознал игру Фишналлера — кормить его, когда все идет наперекосяк, чтобы сгладить углы. Впрочем, конкретно эта игра его казалась Рудольфу приятной. — Вы не похожи на повара, — без обиняков сказал он, беря второй лимонно-желтый шарик. — На кондитера, — поправил Фишналлер. — Я на курсах этому научился. А потом меня Марко поднатаскал. Марко — это еще один участник книжного клуба. Его не было в прошлый раз, потому что он приболел. Быть может, вы еще познакомитесь. Если придете на следующей неделе. Рудольф промолчал, дожевывая второй шарик. Фишналлер счел это за подобие согласия. — Мы будем читать «Мешок с костями», — сказал он. — Помните, мы упоминали эту книгу в прошлый раз? Она не очень длинная, правда, там есть важная любовная ветка и… дети. Не знаю, как вы к такому относитесь. Он слабо улыбнулся, когда Рудольф окинул его пренебрежительным взглядом. И пусть сладкое заметно убавило его недовольство, он не преминул съязвить: — Не можете понять по разрезу глаз, люблю ли я детей? Разочарован. — Можете ерничать сколько угодно. Я делаю выводы только на основании того, что вижу. Могу предположить в этом случае, но определенно ошибусь. — И что предполагаете? Рудольф вздернул бровь. Было ли ему интересно? Разве что чуть-чуть. Поскольку в самом деле он и сам не знал, как относится к детям. Даже не задумывался об этом никогда. — Думаю, что все же любите, но не рискуете заводить. — И на чем это предположение основано? Фишналлер прикусил язык, словно бы его поймали за руку на воровстве. Рудольф удивленно хмыкнул. Пауза вышла недолгой, но многозначительной. — Ну… на возрасте. В ваши года мужчины обычно приходят к желанию иметь семью. Снова замолчали. Фишналлер выглядел виноватым, словно бы эти его слова были много хуже тех, что звучали среди стеклянных стен. Рудольф же продолжал жевать моти и старался не думать о том, что в чем-то этот идиот прав. — Ну, в общем, — продолжил он, — если решите прийти, то время и место те же. — Я не успею прочитать, — подумав, проговорил Рудольф. — Осталось меньше недели. У меня не так много свободных часов в сутках. А вот это было ложью. Свободного времени у Рудольфа было навалом, но он опасался забивать его чтением. В прошлый раз, когда книга подошла к концу, а время это освободилось… Рудольф не хотел возвращать те ужасающие ощущения обреченности и пустоты, что долгие годы крылись далеко вне его сознания. — Вы могли бы слушать аудиокнигу, — предложил Фишналлер. — Пока занимаетесь спортом, готовите или гуляете. Два дела одновременно. Мы уже об этом, кажется, говорили. — Аудиокнигу? Рудольф задумчиво нахмурился. Он порою забывал, что прогресс не стоит на месте и что способов читать сейчас наберется изрядно больше, чем с полвека назад. И пусть следом предложение Фишналлера показалось ему заманчивым, виду он подавать не стал. — Да. Э-э, думаю, Кинга там можно будет слушать только платно, так что я могу дать вам свой логин и пароль от «Storytel». — Тот улыбнулся, поймав его нечитаемый взгляд. — Главное, не заблудитесь в подборках исторических и криминальных подкастов, а то это жижа такая, оттуда уже не выбираются. Улыбка его сделалась шире и еще больше стала походить на кошачью. Рудольф поглядел на смазанное отражение в стекле высокой витрины, из-за которой, словно из волшебного шкафа, вынырнула школьница с тяжеловесным портфелем. Низкорослая фигура ее стала маячить вдоль чучел обезьян. Предложение с аудиокнигой было более чем интересным и — чего признавать хотелось меньше всего — великодушным. Рудольф предполагал, что путь его до работы и обратно станет несколько веселее, да и сумку под одну-единственную книгу таскать не придется. И прогулки… Может, тогда они перестанут выпадать у него из памяти. Спорт станет переносить легче — концентрация уйдет на сюжет, а не на напряжение в мышцах. А еще… Еще бы он правда мог бы успеть до следующей субботы. И, возможно, уснуть после так же крепко и быстро, как и в прошлую. Рудольф ощутил, как поднимается в нем странное, но невероятно приятное чувство. Забытое и преданное анафеме многие годы назад, оно не сразу нашло себе определение. То было предвкушение. Рудольф почти ощущал, как станет шагать по солнечному Тиргартену, а в уши ему будет литься строгий голос диктора, переносящий его в новую, лишенную въевшейся в подкорку пустоты и безнадеги реальность. Было и другое чувство. Уже знакомое. Рудольф хотел ударить Фишналлера. За те слова в стеклянном кубе и за то, что он снова оказался прав. — Мне нужен будет ваш номер, — сказал Фишналлер тише обычного. — Я напишу вам и логин, и пароль, как вернусь домой. Идет? Рудольф пространно кивнул. Он уже было потянулся к карману, как вспомнил, что телефон остался дома. Он редко брал его на работу, так что теперь тот, скорее всего, лежал бесполезным куском пластика меж цветочных горшков. — Понимаю, — беззлобно усмехнулся Фишналлер. — Мой разрядился. Подключенный к проектору два часа браво показывал заспанным студентам карту линии Маннергейма, но усилиями вражеских солдат не дожил до госпиталя-зарядника. Трагичные титры... Он помолчал, однако взгляд его как-то хитро скользнул по выставке. Рудольф же отчаянно кусал себя за язык, ругая за внезапно возникшую в голове реплику о том, что Фишналлер вполне может дать ему номер в следующую встречу. Будто бы он хотел, чтобы эта встреча была. Ну уж нет. Легче было смириться со своей песьей ролью и приходить на поводке во все указанные места, чем проявить инициативу самому. Фишналлер встал. Рудольф бросил на него удивленный взгляд, но промолчал, наблюдая за тем, как он, непринужденно засунув руки в карманы, движется к рассматривающей пластиковых змей школьнице. Та мелко вздрогнула, точно бы и не замечала их присутствия ранее, но быстро натянула улыбку и стала внимательно слушать, что втолковывает ей Фишналлер: — Прошу прощения, что беспокою, юная фрау, однако в округе нет никого, кто смог бы помочь мне лучше вашего. — Он лучезарно улыбнулся, и школьница смущенно потупилась. — Видите ли, сегодня случилось настоящее чудо для такого одинокого молодого человека как я. Вон тот симпатичный мужчина собирается дать мне свой номер, но ни у одного из нас нет с собой телефона. Так что я был бы премного благодарен, если бы вы поделились ручкой. Не хочется упускать такой шанс. Он улыбнулся еще раз, и школьница, странно хихикнув, споро спустила портфель. Одно мгновение, и в руках ее оказалась ручка, а Фишналлер, почтительно кивнув, отбыл к так и застывшему Рудольфу. Пришлось встать, хотя ноги еще подкашивались. Может, от долгой статичной позы. Может, от раздражения. Может… от чувства иного толка. Рудольф не хотел разбираться. — Напишите здесь, — попросил Фишналлер, протянув ему ручку, и выставил руку так, чтобы было видно прочерченное тускло-бирюзовыми венами белесое предплечье. Рудольф щелкнул колпачком и ненадолго завис, прежде чем взяться за запястье. Кожа у Фишналлера была прохладной, а под пальцами тихо, но отчетливо запульсировал спокойный сердечный ритм. Рудольф быстро сглотнул и постарался сосредоточиться на номере. Ручка оказалась гелевой. Рудольф нелепо ткнул прямо в крупную россыпь родинок, замыкая их чудесатый круг, и качнул головой, готовый влепить себе подзатыльник за это промедление. Просто кожа Фишналлера показалась ему… странной. И дело было не в родинках, хотя их расположение и количество тоже казалось далеким от нормы. Было еще что-то. Полосы. Белесые, как растяжки, они вились вдоль всего предплечья с обеих сторон и особенно концентрировались на запястье. Походили они то ли на выцветшие тигриные полосы, то ли на… — Кошки, — проговорил Фишналлер, заметив замешательство Рудольфа. И голос его показался тому неестественным. — Любят играться, а силы не рассчитывают. Он скомкано улыбнулся и чуть качнул рукой, подгоняя его. Рудольф постарался больше не думать о полосах и принялся выводить номер. Еще мгновение, и ручка вернулась в руки хозяйки, а Фишналлер стал убирать ланч-бокс в сумку. Школьница же, поглядев на висящие над надписью часы, пошагала к выходу. — Вы б ко мне так обратились в первую встречу, — сказал Рудольф, глядя ей в след. — Глядишь, и не цапались бы. — Если бы я обратился к вам так, то мы бы и вовсе не общались. Фишналлер непринужденно пожал плечами и тоже посмотрел на часы. Последующий вздох его показался Рудольфу одновременно вздохом разочарования и удовлетворения. И в таком сочетании, подумалось, был весь Фишналлер. — Я не успел показать вам самую большую достопримечательность, — сказал он. — Тристана Отто. Это динозавр, если что. Крутой динозавр. Фишналлер состроил забавное лицо и закачал головой, мол, да, и такие бывают. Рудольф почувствовал, как знакомый дискомфорт буквально на секунду кольнул ему щеки. — Будь мне пять, я б завизжал от восторга, — сухо, чтобы стереть былой эффект, проговорил он. Фишналлер же заулыбался. — Что? — Вы начинаете шутить. Это мило. — Спасибо, — цыкнул Рудольф. — Теперь мне расхотелось. Улыбка Фишналлера стала шире, но он быстро повел челюстью, заставляя себя принять былой вид. Решил, наверное, что Рудольфа это смущает. Хотя больше бесило. Смущение тоже присутствовало, но он затолкал его поглубже. — Это только до следующего раза. — Следующего раза? — Вы думали, я отстану от вас до самой субботы? — Фишналлер даже хохотнул, словно бы услышал смешную шутку. — Ну уж нет. Теперь у меня есть рычаг давления. Он продемонстрировал синие цифры на запястье и сделался донельзя довольным. По-хитрому так довольным. Быть может, даже симпатичным в этой своей эмоции. Рудольфа, правда, это не проняло — от былого скепсиса он так и не отделался. — Я заблокирую ваш номер сразу после того, как получу логин с паролем, — со всей серьезностью сказал он, вместе с Фишналлером выходя из секции в давно уже опустевший зал с жираффатитаном. — Я могу узнать, где вы живете, и наведываться под двери. — Ну конечно. Рудольф закатил глаза. А после удивленно вскинул голову, потому что вместо улицы увидел перед собой магазинную вывеску. Фишналлер же шел дальше, будто ничего удивительного в этом не было. — В Ханзафиртеле, да? — улыбчиво предположил он, и Рудольф от шока едва не врезался в стеллаж с брелоками. — Я прикинул по метро и месту, где мы встречались в Тиргартене. Вы живете где-то рядом, а самое близкое это Ханзафиртель. Могу даже предположить, что выходите вы на станции Бельвю. Он остановился рядом с немногочисленными книжными стеллажами и победно вскинул подбородок, когда наткнулся на посеревшее лицо Рудольфа. Пора было привыкать. Еще немного, и этот индюк ему номер счета в банке без запинок назовет. — Это пугает, — признался Рудольф, нахмурив брови на манер разведенного моста. — И интригует. — Фишналлер расплылся в озорной ухмылке. — Что больше, герр Хюртманн? — Больше? Больше раздражает. Рудольф серьезно поглядел ему в глаза, но менее шкодливым вид Фишналлера от этого не стал. Казалось, эта немая конфронтация сделала только хуже. Словно бы Фишналлер именно такого ответа и ожидал. — А что за раздражением? — спросил он, и легкая улыбка все не сходила с его лица. — Вы еще не спрашивали себя, откуда оно берется? — Вы опять превращаете это все в сеанс. — Извините. — Он мгновенно отступил. — Больше не буду. Сегодня. Потом обязательно. Надо же вас как-то раскачать. Рудольф тяжело вздохнул, но не стал пререкаться. А то опять его назовут идиотом, а он по-дурацки не сможет уйти и как раз этим самым идиотом и будет чувствовать себя до конца дня. Фишналлер, поняв, что выигрыш в этом словесном недоделанном поединке опять остался за ним, стал перебирать толстые корешки энциклопедий. Рудольф молча следил, как возникают и исчезают из ровной стены забитого стеллажа обложки с динозаврами, животными и камнями. — Какой был ваш любимый цвет в детстве? — неожиданно спросил Фишналлер, остановив свой выбор на книге про минералы. И тут же он двинулся вперед, оставив Рудольфа спотыкаться об воздух. Ответ нашелся не скоро. — Не знаю, эм… Желтый, наверное. Рудольф нахмурился, стараясь припомнить хоть что-то из детства, но в голову шли только тяжелые руки отца и сочувствующие отмашки матери. Захотелось убежать. Но это было глупо. Особенно после случая в кубе. Рудольф нервно сжал кулак в кармане и буквально выдернул себя из клоаки воспоминаний. Последней картинкой — яркой, почти сияющей — среди болезненных червоточин был дом бабушки с ярко-желтыми занавесками на летней кухне. Так что да. Желтый был его любимым цветом в детстве. Фишналлер внимательно вгляделся ему в лицо, и Рудольфу показалось, будто бы на дне его асфальтовых глаз промелькнуло сочувствие. Желание убежать снова взвихрилось внутри. Он понял? Конечно, он понял. Еще в той стеклянной будке понял. Казалось, это все понимают. Детство на всех оставляет клеймо. И Рудольфа до дрожи в пальцах бесило, что он не мог разглядеть то, что зияло в Фишналлере. Хотя было ли оно у него? Может, он стал исключением? Не зря же у него есть та личина счастливого щенка. Да и аура властности не просто так берется. И поведение. Его наверняка любили, холили и лелеяли, вот он и вырос самоуверенным пробивным придурком. И вот теперь Рудольф злился еще и на то, что считает эти качества плохими. Прекрасно. — Желтый, — повторил Фишналлер, прогоняя морок. Рудольф сдержанно кивнул. — Красивый цвет. Я любил голубой. Как солнце с небом. Рудольф коротко зажмурился. Качнул головой. Бред. Лицо на мгновение перекосилось в каком-то отчаянном выражении. Ощущение было такое, будто Рудольф несся на запряженной лошадьми квадриге на всей скорости, и поводья выскользнули у него из ладоней. Всего на секунду, и уханье в груди стало таким, какое бывает на эндшпиле мертвой петли. Фишналлер быстро прошелся вперед, к кассе, однако на половине пути в руках его вдруг возникла… ящерица. Большая такая, примерно до середины бедра в длину, плюшевая ящерица. Желтая. Рудольф так и замер, глядя на высокий стенд с прочей живностью, где висело еще с десяток таких ящериц всех цветов радуги. Усталый кассир за прилавком взялся пробивать товар. Фишналлер не подавал виду, что что-то не так, будто с самого начала планировал обзавестись гигантским пылесборником. Рудольф еще с несколько секунд молчаливо глядел на то, как достает он из кошелька желтоватую купюру в пятьдесят евро, а после не выдержал и спросил: — И куда вы с ней потащитесь? — Я? — Фишналлер вскинул брови в невинном удивлении. — Я — никуда. А вот насчет вас не знаю. И с этими словами он, сунув энциклопедию в почтальонку, вручил ему ящерицу столь резким движением, что Рудольфу пришлось машинально подхватить ее, чтобы она не упала на загрязнившийся к вечеру пол. В голове уже нарисовалась картинка, как яично-желтый цвет плюша мешается с серо-черными следами чужих ботинок, и Рудольф только крепче прижал ящерицу к себе, хотя первым же желанием было кинуть ее обратно на прилавок. Фишналлер довольно кивнул и зашагал к выходу. — Вы купили мне игрушку? — поспешив следом, гневно спросил Рудольф. — Да. Это полезная практика — закрепить у детей положительное впечатление о дне приятным подарком. Обычно это игрушка или еда. Часто вообще все вместе. — Фишналлер притормозил, вновь открывая ему дверь. — Вы, кстати, не голодны? Губы его тронула столь невинная улыбка, что Рудольф в раздражении едва не оторвал ящерице голову. Силясь унять подступивший к лицу жар, он споро вышел на улицу и с облегчением поднял глаза на кобальтовое небо с первыми проблесками звезд. Вдали над домами еще розовела полоска стремящегося к закату солнца. Поднялся легкий ветер. Скоро все это закончится, и этот придурок больше не будет трепать ему нервы. — Я рассказываю это вам, — заговорил Фишналлер, остановившись рядом так, что лапка зажатой локтем ящерицы стала тыкаться в руку, — не ради издевательства, а чтобы вы поняли, как все работает. И не злились, когда не сможете самостоятельно найти объяснений тому, отчего вам приятно. — Сколько стоила ящерица? — сухо спросил Рудольф, устраивая ее на руках так, чтобы она даже краешком нитки не касалась этого индюка. — И билет. — Это неважно. Я вас пригласил, мне и платить. А ящерица — это подарок. — Мне не нужны ваши подачки. Фишналлер тяжко вздохнул. Рудольф чуть потупился, недовольный тем, как горячечно вылетели эти слова — точь-в-точь как у обиженного ребенка. Стремясь унять новую волну жара у щек и ушей, он неспешно зашагал к шторам из липы, чей тихий шелест в ночи стал еще более загадочным. — Вы выбираете слишком грубые слова, — сказал подстроившийся под его шаг Фишналлер. — Это не подачка. Подарок. Слово с положительным окрасом. И право слово, я бы понял ваше возмущение, если бы вместо игрушки были… не знаю, бриллианты. Или брендовая одежда. Или машина. Рудольфу подумалось, что говорит он странно — так, будто даже такие подарки были для него обыденностью. Интересно, в какой момент преподавателям стали так много платить? Они вместе шагнули на тротуар, и со всех сторон налетел гам вечернего города. Громко переговаривались многочисленные прохожие. Из приоткрытых окон выросших по обеим сторонам дороги домов доносилось звяканье посуды. Клаксонами гудели друг другу автомобили. Рудольф плотнее прижал к себе ящерицу и вжал голову в шею, точно надеялся, что тогда лица его не будет видно. — Вы есть хотите? — снова спросил Фишналлер. — И не лгите, у меня чуткий слух. Я последние полчаса слышу, как ворочается кит у вас в животе. — Зачем тогда спрашиваете? — Чтобы вы сами сказали. Они замерли посреди тротуара, и идущие впереди люди, словно косяк рыб, синхронно обогнули их по бокам. Рудольф почувствовал, как сводит лопатки от напряжения. В один лишь момент стало слишком много социума. Фишналлер же, казалось, этого не замечал. Серьезное лицо его и снисходительный взгляд были обращены только к Рудольфу, будто вокруг по-прежнему был полупустой музей, а не пестрящий ночными красками Берлин. — Слушайте, — Фишналлер помялся, — я угадыванием занимаюсь не от хорошего положения. Я был бы очень рад узнать все это от вас, а не из наблюдений. Но вы молчун, приходится другую тактику использовать. Он быстро улыбнулся, нивелируя возможный негатив. Рудольф хмуро фыркнул и, прежде чем снова возобновить ход, отметил: — Я поем дома. — Вы не поедите дома. Захотелось шлепнуть его по лицу. Дважды. Рудольф подавил желание резко остановиться, чтобы Фишналлер на всем ходу впечатался во встречного мужчину, и не без раздражения спросил: — Потому что у меня такой цвет глаз? Люди с ним не едят по вечерам? — Потому что вы будете беситься весь вечер и забудете приготовить поесть. Это вредно. У вас не будет сил на следующий день. Зайдем в ближайшую пиццерию хотя бы на двадцать минут. Небольшой перекус и то будет лучше голодовки. — Я никуда с этой ящерицей не пойду, — твердо заявил Рудольф и отряхнул желтую макушку от невидимой пыли. — Дайте ей имя, — неожиданно предложил Фишналлер, с каким-то подозрительным удовольствием пронаблюдавший за этим действом. — Мне что, десять по-вашему? Новое желание — поскорей отойти от этого чудика на безопасное расстояние — погасил неожиданно выросший на пути пешеходный переход. Заветная трамвайная остановка маячила уже в метрах ста впереди. Рудольф крайней мыслью отметил, что Фишналлер не должен был знать, куда они вообще идут. — Извините, я как Ева из «Дневника Адама». — Он коротко рассмеялся, и Рудольфу пришлось делать мысленную пометку посмотреть в интернете, что значила эта шутка. — Но я бы назвал ящерицу Тутмосом. — Тутмосом? Это тот, про которого не хотел писать ваш ученик? — Вы запомнили! — Фишналлер просиял. — Это замечательно. Я же говорил — у вас прекрасная память. Обязательно подумайте над заучиванием стихов. — Так почему Тутмос? — попытался вернуть его в былое русло Рудольф. Что-то подсказывало, что о стихах Фишналлер станет болтать даже больше, чем о динозаврах. — Ну… у меня есть рыбка, ее зовут Хатшепсут, и я подумал, что такое перекликание будет несколько забавным. Фишналлер развел руками, мол, да, глуповато. Рудольф украдкой нахмурился, не сумев мысленно выговорить произнесенное им слово. А потом вдруг вспомнил: — Рыбка? И как она с котами уживается? — Э-э, ну… У нее хороший аквариум. — Фишналлер быстро кашлянул, потер ладони и чуть невнятно спросил: — Так отчего вам не хочется идти с ящерицей? — Серьезно? — Рудольф поглядел на него, как на идиота. — Мне неловко. Она гигантская и желтая… — Вы любите желтый, — не преминул вставить Фишналлер, но остался проигнорированным. — …И я взрослый мужчина с игрушкой в руках и без детей поблизости, — закончил Рудольф скептически. — Этих причин достаточно? — Знаете, казаться странным не стыдно. Да и вообще… Не убивайте в себе стыдную часть, убивайте ту, что стыдится. — Обязательно не запомню это. — Мы уже выяснили, что вы отлично все запоминаете. Фишналлер поцокал языком, жестом подталкивая Рудольфа в начавшую движение толпу, и несколько молчаливых секунд следил за направлением его взгляда, с особой жестокостью впившегося прямо в длинный силуэт игрушки. — И нет, вы бы не смогли задушить меня этой ящерицей, — сказал Фишналлер со вздохом. Рудольф бы даже улыбнулся, не будь так поражен. — У нее неровное брюхо, будет возможность просунуть руки и спастись. Они обменялись нечитаемыми взглядами и снова пошагали вперед. А Рудольф вновь не смог понять, отчего Фишналлеру вообще идти за ним. Он что, тоже живет в Ханзафиртеле? Нет, вряд ли, он жил в другой стороне, если судить по… Черт. Ну уж нет. Рудольф этой хренью заниматься не будет. Из полутьмы вырисовались очертания остановки, но едва успел Рудольф порадоваться, как нужный ему троллейбус, пришвартовавшись к поребрику буквально на мгновение, отбыл, на прощание сверкнув заветной цифрой на заднем стекле. Следующий, если верить высокому и чуть кривоватому стенду с расписанием, планировал подойти только через четверть часа. — Может, все-таки в пиццерию? — спросил Фишналлер. Рудольф раздраженно отфыркнулся. Он в тайне надеялся, что этот идиот испарился. Молчание его сошло за отказ. Фишналлер помялся, послушал, как приглушенно, но от того не менее отчетливо завывает голодный зверь в желудке Рудольфа, а после наказал ему не двигаться и исчез среди толпы на соседнем пешеходном переходе. Рудольф хмуро следил за тем, как мелькает красная мишень его футболки по ту сторону улицы и как следом исчезает белесая макушка в дверях пиццерии. Когда-нибудь, думалось ему недобро, Фишналлер узнает ответ «нет», и мир схлопнется. Рудольф молча смотрел на сияющую в вечерних сумерках дверь пиццерии, смотрел, как общается пара за столом у окна, как мельтешат официанты, как ребенок катает по воздуху нечто вроде машинки. Смотрел и чувствовал, как из глубин сознания поднимается знакомое, но разом осточертевшее ощущение, по свойствам своим напоминающее пламя. А сверху, с еще разумной головы, ринулись водяные струи ненависти на это самое ощущение. И схватка их оказалась в разы хуже того, что испытал Рудольф по утру воскресенья. Ему вдруг стало… скучно. Фишналлер ушел, его хрипловатый голос больше не резал уши и не долбился кувалдой изнутри затылка, но Рудольф, крепче прижимая к себе глупую желтую ящерицу, вместо облегчения испытывал разочарование. Фишналлер был придурком, но он хотя бы занимал пустоту. Да и вечер с ним в целом вышел не плохой. Музей, несмотря на мерзкую влажную коллекцию, оказался интересным. Жираффатитан — уж тем более. И, быть может, лекции насчет прочих динозавров тоже. Рудольф даже пару раз улыбнулся сегодня. И вполне себе искренне. Правда, столько же злился. Надо же вас как-то раскачать… Чертов жук. Рудольф так и знал же, что он специально все это делает — устраивает эмоциональные качели, чтобы… Чтобы что? До этого он пока додуматься не мог. Фишналлер вскоре вынырнул из-за двери, и в желтом свете ламп волосы его показались пшеничными. Рудольф перешагнул с ноги на ногу и стыдливо опустил глаза, упрекая себя за короткий — может, продлившийся лишь долю секунды — всплеск радости. Ему надоело ловить заинтересованные взгляды прохожих на Тутмосе. Надоело стоять одному. Надоело слушать урчание живота. Надоело думать о том, откуда берется раздражение. Еще на половине пешеходного перехода стало видно, что Фишналлер несет бумажный пакет, тут же перекочевавший в руку Рудольфа. Тот даже возразить не успел, краем глаза отмечая его наполнение: тяжеловатая бутылка минералки «Spreequell» и некрупная коробка с пиццей. — Взял с салями и томатным соусом, — с улыбкой уведомил Фишналлер, — Солоновато на ночь, конечно, но подумал, что вам такое больше понравится. Остальные там только веганские. Рудольф кивнул и еще раз поглядел в пакет, откуда еще пахло разогретым томатным соусом и свежим хлебным краем. Рот мгновенно наполнился слюной, а узел в животе стал завязываться в два раза активней. Нагрубить не было никакого шанса. — Спасибо, — все же сказал Рудольф, отводя взгляд от пакета, чтобы не травить душу. — Сколько я должен? Фишналлер замолчал, уставившись в остановку напротив. Рудольф недовольно скрипнул зубами. Господи, вот поэтому они и цапались. — Герр Фишналлер! — с нажимом проговорил он, и тому пришлось неохотно перевести взгляд. — Скажите, отчего вы не хотите брать это бесплатно, и я подумаю. Фишналлер выгнул брови, словно учитель, вызывающий ученика к доске. Рудольф замялся. У него был ответ, и он даже его уже произносил. Но Фишналлеру хотелось, чтобы он повторил. Закрепил, быть может. Как собака новый трюк. Какой же все-таки индюк. Теперь, вопреки былым мыслям, отчаянно хотелось, чтобы он навсегда остался в той чертовой пиццерии. — Потому что я… — неуверенно начал Рудольф и тут же на несколько долгих секунд сник. Фишналлер молча ждал. — Мне стыдно. — Про стыд мы говорили. — Хорошо. Мне совестно. Так сойдет? Вы все время за меня платите: за билет, за тот обед, за игрушку, теперь. Я что, альфонс какой-то? — Альфонсам платят за секс. Мы не спим. Вы не альфонс. Цепочка ясна? Фишналлер несколько зарделся, словно бы произносить такие слова в компании Рудольфа казалось ему неправильным. Тот хотел было об этом подумать, но быстро сосредоточился на нынешней проблеме. Пусть убьется, но хотя бы за пиццу деньги отдаст. Иначе со стыда сгорит. — Пожалуйста, — после долгой паузы попросил Рудольф нехотя, и слово это почти порезало ему язык. Кажется, это сработало лучше злости. Фишналлер тут же встрепенулся, выпрямился и принялся серьезный вид. Во взгляде его промелькнуло что-то пугающее, неподходящее под нынешнюю личину, слишком уж взрослое. — Десять евро, — сдался наконец он. — Я заплатил десять евро. У меня есть хорошая скидка в этой пиццерии, так что вышло дешевле. Рудольф удовлетворенно кивнул, хоть и заподозрил, что доля лжи в этих словах была. Он было запустил еле как освобожденную руку в нагрудных карман, как раздался протяжный скрип торможения, и напротив поребрика вырисовался нужный троллейбус. Пятнадцать минут истекли. — Вернете в следующий раз. — Фишналлер буквально втолкал его в двери, не успели прочие люди на остановке и рыпнуться. — Выбью все до цента. Он поднял руку и с грозным видом постучал указательным пальцем по синеющему на бледной коже номеру. Рудольф улыбнулся — последний раз до самого четверга.