Дождь в июле

Все было так хорошо, пока не пришла посылка. Фишналлер провел три прекрасных дня, даже не подозревая, что упакованный в строгий костюм верзила с чумой в длинном черном конверте уже готовится нарушить привычный распорядок. И с радостью не подозревал бы еще столько же. Хотя, впрочем, чума эта — со злорадством будет отмечено, что впервые за двадцать девять лет — вполне ему подсобила. Пусть и признаваться себе в этом пришлось долго. Но для начала — те три великолепных в своем блаженном неведении дня. Посещение музея в понедельник оказалось более чем удачным. И пусть Фишналлеру было несколько совестно за то, как очевидно он дергал Рудольфа из горячее в холодное, менять бы он ничего не стал. Да и мягкий, взвешенный и медлительный подход, думалось, на человеке вроде Хюртманна сработал бы хуже прежнего. К тому же Фишналлер никогда не обладал достаточным терпением. Хоть в чем-то они сошлись. Поздним вечером того же дня он вежливо осведомился о судьбе пиццы и попросил не блокировать его номер сразу же после отправки логина и пароля. Пусть Рудольф и шутил, жест такой более чем укладывался в его характер. Ответ пришлось ждать практически час. Два слова — «вкусно» и «спасибо» — вполне Фишналлера устроили. Он решил, что Рудольф больше не обижается на сказанные грубости. В каком-то смысле это было плохо, но играло на руку. Позже, правда, все равно придется раздраконить его настолько, чтобы он потребовал извинений. Для его же блага, разумеется. Отбросив психологическую мишуру, Фишналлер мог сказать, что компания Рудольфа показалась ему приятной. И пусть он временами бубнил и строил постную рожу, ощущение от его присутствия перекрывало то с лихвой. Фишналлер редко когда такое испытывал — эдакое чувство… защищенности, что ли. Как будто вокруг шторм, а ты на палубе крепкой яхты. Во вторник Фишналлер, избегая участи отсидеть три часа на репетиции Марты, навестил Марко. Тот еще болел, так что надолго задержаться не вышло. Хотя это все равно не спасло от грозившей прибавить несколько кило коробки с кексами. После травмы Марко, отыскав новый смысл жизни в готовке, считал своим долгом снабжать Фишналлера всем, что только могло выйти из-под его отточенного кулинарного пера. А иногда даже позволял за это платить. Среда была замечательной ровно до обеда. Фишналлер провел добротную пару у третьекурсников, обговорил с деканом планы на отпуск перед зимним семестром и даже сумел отшутиться на очередные нападки Мольтке, а потом… Потом на лестнице возник Блейк — все такой же огромный, смуглый и невозмутимый, каким был многие годы назад. Порою Фишналлеру казалось, что лицо его буквально создано для фильмов ужасов. И именно в фильм ужасов и превращалась его жизнь, когда этот человек встречался на пути. — Не хочу ничего слышать, — с верхних ступеней гаркнул ему Фишналлер, прекрасно зная, что жест этот бесполезен. Блейк затопал по лестнице, и детское желание убежать и привычно спрятаться в шкафу кольнуло Фишналлеру пальцы. Он так делал. Боже, как же часто он так делал. Там, дома в Баварии, где коридоры меж многочисленными комнатами складывались в лабиринт, он забивался в самый дальний угол так, что ни Блейк, ни горничные не могли найти его до самого вечера. И секрет столь тщательной маскировки был прост — фонарик и книжонка в каждом из тайников. Теперь Фишналлер, в знаковый для каждого мальчишки период вымахавший до какой-то запредельной цифры, не поместился бы ни в один шкаф. Да и спасаться бегством на глазах студентов было стыдно. Так что он стоял, морща нос, и смотрел на приближающегося Блейка. Надежда на то, что тот испарится, быстро исчезла. Он пришел не просто так. Он никогда просто так не приходил, впрочем. Но теперь в руках его вместо привычных коробок покоился один лишь конверт. А это значило, что телефонный разговор, начатый отцом на ступенях музея, не окончен. Фишналлер еще тогда знал, что это так, но верил, что ему достанет совести не трогать его хотя бы неделю. Блейк, миновав последнюю ступень, вежливо поздоровался, и на громогласный голос его обернулись проходящие мимо студенты. Фишналлер наморщился сильней. — Герр Аденауэр просил передать вам это, — сказал Блейк, словно и не замечал его дискомфорта. — Ага. Фишналлер выдернул конверт из крупных ладоней и показательно свернул его в трубочку. Вышло, правда, с большим трудом. Помимо записки там лежало нечто твердое, вроде картонки. Это вызвало облегчение. Значит, не деньги. Отец любил такие глупые жесты и вполне мог прислать ему сумму в годовую зарплату в качестве извинений. А Фишналлер и так не знал, как отделаться от его переводов на карту — сколько бы он ни блокировал отправителя, всегда находился новый. — Герр Аденауэр в городе, — уведомил следом Блейк. — Это он тоже просил обязательно передать. — Мне неинтересно. Фишналлер принялся стучать ногой. Их странная компания привлекала все больше внимания. К тому же, кажется, он видел в коридоре напротив Мольтке. А это всегда не к добру — появление его было сродни появлению Анку. — Вам рано или поздно придется встретиться, — вздохнув, проговорил Блейк. Лицо его впервые перестало напоминать погребальную маску. — Лучше поздно, — огрызнулся Фишналлер. — Все? Можешь идти, Блейк. Он смерил его тяжелым взглядом, давая понять, что все последующие фразы не будут иметь значения. Блейк помолчал, видно, раздумывая над тем, стоит ли исполнять последнюю просьбу, и гнет долга все же пересилил. — Герр Аденауэр просил осведомиться, приедете ли вы осенью? На годовщину… — Да, — оборвал Фишналлер, неосознанно замотав головой, словно бы не хотел слышать стоящих за тем слов. — Если его не будет, я навещу ее. В противном случае — нет. Лицо его мерзкое видеть в такой день не хочу. Так и передай ему. Блейк помялся, явно желая возразить, отстоять честь начальника, но не нашел нужных слов. С Фишналлером он перестал тягаться с тех пор, как тому стукнуло десять, а цифра словарного запаса его перевалила все мыслимые отметки. Так что Блейк расшаркался, распрощался, и вскоре шкафообразная спина его исчезла в потоке студентов. Фишналлер стоял перед лестницей еще с несколько секунд, стараясь убедить себя, что свернутый в трубочку конверт вот-вот пропадет из рук. Чуда все не происходило. Пришлось гневно топать до ближайшей пустой аудитории, чтобы не пугать людей более злобной версией собственного лица. Прерогатива — или скорее проклятье — лицезреть его принадлежала очень ограниченному кругу, в который не суждено было войти ни одному из друзей. Фишналлер сел на протяженную парту верхнего ряда и нервным движением сорвал верхушку конверта. Высунувшийся за тем листок обязательно бы улетел вниз, если бы не придавившие его край картонки, оказавшиеся двумя красочными билетами в государственную оперу. Фишналлер едва сумел сдержать саркастическое фырканье. Если отец думал, что его это проймет, то глубоко ошибался. И все же выкинуть билеты не позволило воспитание. Ложа, значащаяся на строчке мест, была более чем хороша, если не изменяла память, да и само представление… Фишналлер слышал, что в скором времени собираются ставить «Травиату», но не думал, что сумеет достать билеты на саму премьеру. Пару раз он даже предпринимал попытки, в обеденный перерыв перебегая на сторону Бебельплац, где так удачно стояло здание оперы, но строгого вида женщина на кассе упрямо отвечала ему, что продажи еще не начались. А после, во второй раз, что уже закончились. Хотя разрыв меж этими разговорами был ровно в сутки. И все равно благодарности Фишналлер не испытывал. А все прочие светлые чувства, взвившиеся от приятного предвкушения, исчезли с первой же строчкой записки. Бумага у листка была плотная, молочного цвета, да и в целом походила на письма прошлых эпох. Отец даже удосужился написать что-то от руки, хотя в прочее время ленился и подписи на договорах ставить — за беспрерывными приказами так отвык держать ручку. Фишналлер тяжело вздохнул, краем глаза покосился на дверь и с выражением крайнего отвращения на лице взялся читать.

«Знаю, ты злишься…»

Бросить захотелось тут же. Спасло лишь то, что объем записки в целом был невелик — не успело бы стошнить. Фишналлер попробовал читать наискось, но не помогло. Он все еще понимал смысл.

»…но я собираюсь провести в Берлине несколько месяцев и считаю глупым обиженно сидеть по разным углам все это время. Я не прошу тебя видеться со мною каждый день, Николаус, да и вряд ли такое было бы осуществимо. Я прибуду по делам — мой друг нашел отличную возможность для развития новой отрасли нашего совместного предприятия…»

Как будто бы у отца были друзья. Фишналлер фыркнул. Этому человеку было чуждо все, что выходило за рамки неуемной жадности. Он даже не любил никогда. А если и любил, то только себя и деньги. И порою казалось, что второе больше.

»…о котором я очень хотел бы тебе рассказать при личной встрече. Пожалуйста, сообщи, когда будешь к ней готов. Мне или Блейку — как тебе будет удобнее. Номера, я надеюсь, у тебя сохранились.»

К сожалению, хотелось прибавить Фишналлеру. Их номера у него, к сожалению, сохранились, сколько бы ни порывался он их заблокировать, чтобы не портить себе дни уведомлениями о пропущенных. Одно упоминание об отце действовало на нервы, но Фишналлер опасался, что однажды он позвонит не из-за своих прихотей, а по поводу матери. Вопрос о ее перемещении часто звучал в прошлом, и самым большим страхом Фишналлера было по приезде не застать ее на привычном месте.

«Я отсылаю билеты в надежде на примирение. Не беспокойся, сам я на представление не собираюсь. А вот твой старый знакомый — вполне. Ваши с ним отношения, помнится, были более чем теплыми в детстве, и я бы хотел, чтобы впредь оставалось так же.»

Фишналлер постарался перебрать в уме всех, с кем водился в детстве из круга отца. Таковых было много — на сборах или крупных вечеринках их часто оставляли всех вместе, запираясь в душных кабинетах с бутылками бурбона и злостными шуточками про осточертевшую работу. Но хорошие отношения удавалось построить не всем — богатство было слишком маленьким сходством, несущественной точкой соприкосновения, и с возрастом то стало заметно куда отчетливее. И все равно Фишналлер не смог понять, о ком толковал отец. Быть может, он вообще ошибся в своих суждениях — больно ли много он знал о жизни сына?

«Искренне надеюсь, что вы хорошо проведете время, Николаус, — ты и твоя возможная спутница. Если таковой сейчас не имеется, не расстраивайся. Ты еще молод для таких проблем. Я уверен, что у тебя найдется достаточное количество друзей, каждый из которых с радостью примет приглашение.

Напиши мне, если захочешь. Мне интересно знать твое мнение о спектакле.

А.А»

Фишналлер сложил записку в квадрат и сунул в задний карман почтальонки. Хотелось тут же избавиться от любых упоминаний об отце. Вся его вежливость — лишь показуха, за начищенной крышкой которой скрывается гнилостное безучастие. Это было уяснено многие годы назад и в опровержениях не нуждалось. Следом Фишналлер взялся за билеты, отыскивая на заднике прочую информацию. Спектаклю предстояло состояться уже завтра, в половину восьмого, и длиться он обещал в районе двух часов с учетом всех трех антрактов. Первым делом в качестве спутника на ум пришла Лене, но Фишналлер вспомнил, что буквально вчера деканат влепил ей в расписание вечерний семинар. Профессор освободилась бы раньше нужного времени, но все равно бы не успела подготовиться. А явиться на представление в рабочей одежде и с усталым видом ей не позволило бы воспитание. Марко все еще болел. Фишналлер бы с радостью пришел с ним, пусть тот и не жаловал ни музыку, ни театр. Его веселой непосредственности хватило бы, чтобы занять болтовней обычно тяжелые для Фишналлера антракты — в перерывах он слишком глубоко погружался в себя и отыскивал в сюжете то, чего там не было, но что отлично перекликалось со всеми старыми ранами. Марко бы такого не допустил. О, он был готов убить и из-за толики грусти на лице Фишналлера. Марту брать не хотелось. Она бы восприняла это как свидание. А еще расстроилась бы. Большие театры всегда навевали на нее грусть — она не прошла ни в одну крупную труппу, хотя в свое время избегала половину Берлина в поисках достойного места. Сцена, где она служила сейчас, была не так уж и плоха, как ей представлялось, но Марта исправно стремилась к лучшему. И пусть Фишналлер считал это достойной чертой, вариант отмелся им тут же. О Герхарде даже не подумалось. Да и сегодня он наверняка был занят с очередной выставкой — едва он успел завершить композицию на днях, как клиентка приказала все срочным образом поменять. То ли звезды переменились, то ли сумасшествие на фоне полнолуния в голову ударило — неясно. Герхард, судя по сообщениям в общем чате, зашивался с ее противоречащими друг другу просьбами. Ни о какой опере речи сейчас идти не могло — он и сам бы был не прочь поорать на сцене во все горло. Оставался Рудольф. Фишналлер вспомнил о нем неожиданно, в следующий перерыв листая «Мешок с костями» в поисках любимых моментов. Он не был уверен, что тот согласится, но попытать судьбу все же стоило. А заодно проверить, не заблокировал ли он таки его номер. Фишналлер позвонил ему на пути домой, чтобы не шуметь в трубку коридорным гамом. На улице было более-менее тихо — горожане еще оставались на работе, а туристы спешили в более интересные места. Лишь изредка гудели клаксоны со стороны федеральной трассы в Тиргартене. Гудки шли долго. Настолько, что Фишналлер успел позабыть, кому и зачем звонит. А после стал думать, что придется набирать второй раз или скидывать СМС, чтобы не показаться чересчур надоедливым. И вот тогда-то по ту сторону и щелкнуло. Раздался громкий рокот, словно запускали генератор, и Рудольф тихо выругался. Фишналлер не смог не улыбнуться — так забавно звучал мат из его уст. — Да? — наконец пробасил Рудольф, попеременно шикая на кого-то рядом. — Надеюсь, я не слишком вас отвлекаю, — без приветствий начал Фишналлер, заворачивая на излюбленную тропинку вдоль дворца Бельвю. — Скажите, если стоит перезвонить позже. — Если будете говорить быстро, то все в порядке. — Я быстро не умею. Фишналлер широко улыбнулся, представляя посуровевшее лицо Рудольфа. Если бы тот знал, как симпатично выглядит в такие моменты, то наверняка бы бросил так делать. — …У тебя что, подружка появилась? — донеслось откуда-то издали, и Фишналлер не сразу понял, что это в телефоне, а не из парка. — Заткнись, Йонас, — приглушенно рявкнул Рудольф, прижав, кажется, телефон к плечу. — …Ты поэтому переводишься? — все не унимался голос. — А я говорил — все беды от… Голос этот быстро стих за тяжелыми шагами. Фишналлер терпеливо ждал, глядя на шипящие шишки автоматического полива на газоне перед президентским домом, пока Рудольф отойдет в более укромное место. Возобновившийся рокот потонул в дверном хлопке. Видно, он ушел с улицы. — Простите, — быстро пробурчал Рудольф. — Что вы хотели? — Как вежливо вы разговариваете. Моя компания кажется приятней после того Йонаса? Послышался тяжелый вздох. Фишналлер возобновил шаг, все глазея на безоблачное васильково-синее небо. Интересно, как далеко аэропорт Рудольфа? Для него небо такое же или там все же есть росчерки белесой ваты? Фишналлер обязательно бы уточнил, будь они знакомы несколько дольше — подобные разговоры были для него сродни эротическим беседам по телефону. — Еще несколько секунд — и перестанет, — сказал Рудольф, и Фишналлер снова представил, как кренятся его крупные брови к переносице и как темнеют ореховые глаза. — Разумеется. — Он сделал короткую паузу. — Герр Хюртманн, я хотел осведомиться насчет ваших планов на поздний вечер четверга. — Этого? — Да. Понимаете ли, у меня появились билеты на отличное представление в государственной опере. На премьеру. Я хотел бы, чтобы вы составили мне компанию. Воцарилась тишина. Фишналлеру успело представиться, как сидят они на смежных местах, как от Рудольфа снова пышет тем странным умиротворением, что впервые ощутил Фишналлер на лавке в секции «Эволюция в действии», как всматривается он сам в его лицо, силясь понять, что вызывает в нем музыка. Загадка давно погребенного, но так трепетно, подобно цветку, распускающегося сейчас внутреннего мира этого человека была для него краше всяких детективов. — Это очередная ваша уловка, да? — спросил Рудольф, и голос его сделался жестче. — Сейчас я отвечу отказом, а вы скажете, что в таком случае будете просто так стоять у здания в энное время. — Я настолько предсказуем? — Фишналлер коротко рассмеялся. Попытки Рудольфа поддеть его были даже милыми. — Нет, герр Хюртманн, право слово, я не задумывал это как способ вытащить вас из берлоги. Более того, вы были не первым вариантом. Он подождал, пока вырвавшийся за десятки километров от аэропорта вздох наполнится обидой. Легкой, неосязаемой, быть может, даже скрытой для самого Рудольфа. А после непринужденно прибавил: — Я хотел пригласить вас на курс по тафтингу в пятницу. Вот в чем была моя уловка. — Что такое тафтинг? — сухо осведомился Рудольф. Обида, на секунду кольнув ему пальцы, испарилась. Подсознательно, но он понял, что Фишналлер не собирается от него отлипать. И пока снаружи это вызывало раздражение, внутри уже закипало приятное удовлетворение. И сомнений в этом не было и малейших. — Придете в пятницу и узнаете. — Я не приду. Он сказал это быстрее, чем Фишналлер успел закончить. Пришлось помолчать, чтобы не съязвить, что и в этом его обыграли — запись, вообще-то, оформлена на вторник. Еще вчера Фишналлер подумал, что два дня подряд социальной активности Рудольф просто не выдержит, и перенес дату. — А в оперу? — спросил Фишналлер. Снова повисла тишина. Далеко рокотал генератор, в самом деле бывший, вероятно, самолетом. — Во сколько? — заговорил наконец Рудольф с показательной усталостью. Мол, не хочу приходить, но придется. Фишналлер беззвучно усмехнулся. — В половину восьмого. Здание на дальней стороне Бебельплац. Я буду ждать вас у ближайшей лестницы внизу. Он уже было хотел отключиться, как услышал странный звук, тут же распознанный как прерванная в порыве неуверенности фраза. Фишналлер ненадолго отнял телефон от уха и подкрутил громкость, чтобы не пропустить последующих и куда более тихих слов Рудольфа: — А что… эм-м… Что принято носить в таких местах? В принципе, вопрос этот был ожидаем. Додумался до него Фишналлер, правда, непозволительно поздно. Он забыл подумать о том, что Рудольф вряд ли частил в подобные места, а значит все то, что было так очевидно Фишналлеру, для него крылось под завесой загадочности. — Что-нибудь пижонское и непозволительно дорогое, — с усмешкой сказал Фишналлер. — Ну, это для нашего балкона. Для прочей челяди сойдет и приличный свитер. — От вас это не звучит шуткой, чтоб вы знали, — фыркнул Рудольф, и подумалось, что при этом он обязательно закатил глаза. — Неужели я создаю впечатление богатого дурака? — Более чем. — Я припомню вам эти слова, когда вы в следующий раз обидитесь. — Не помню, чтобы я обижался до этого. — Да? — протяжно усмехнулся Фишналлер, но тут же взял себя в руки: на расстоянии невозможно контролировать, как далеко он заходит в своих уколах. — Я с радостью напомнил бы, но, думаю, чем дольше мы проговорим, тем больше будет вопросов у вашего друга, так что ближе к делу… — Он не мой друг, — перебил Рудольф. — Как скажете. Так вот, вы вполне можете надеть тот костюм, в котором были в музее. Смотрелись вы в нем замечательно. Я же не говорил вам об этом? Да, замечательно. Мне, в принципе, и кожанка ваша нравилась, но в костюме вы выглядели куда более серьезным. Не знай я вас, за министра бы какого-нибудь принял. Новая и последняя пауза тянулась дольше предыдущих. Фишналлер лениво осмотрел замершую перед пешеходным переходом толпу, а после, выслушав несколько недовольных вздохов, не без сарказма сказал: — Я надеюсь, вы молчите, потому что смущенно зарделись. — Если считать раздражение смущением — да, — мгновенно вставил Рудольф, и голос его внушал надежду на лучшее. — Это до тех пор, пока вы не спросили себя, откуда это раздражение берется. — Вы повторяетесь. — Все нужно закреплять. — Фишналлер подсознательно пожал плечами и вклинился в поток. — Так что вы думаете насчет костюма? — …Не знаю. — Рудольф снова тяжело вздохнул. — Я мог бы… Хотя знаете, я лучше подумаю над этим в одиночестве. Он прервался так неожиданно, что Фишналлер едва не замер посреди проезжей части. Интересная реакция. Он рассчитывал, что Рудольф ответит неуверенным согласием или просто отбрехается, но он, видно, что-то придумал. И пусть Фишналлеру жутко захотелось узнать, что именно, он заставил себя потерпеть. — Надеюсь, что не придете к отказу от представления в целом, — усмехнулся он после. — Я уже прочел половину либретто, а это дорогого стоит. Неявку я вам не прощу. Рудольф что-то невразумительно пробурчал, вслушался в громче зарокотавший самолетный двигатель и споро попрощался. Фишналлер с довольным видом сунул телефон в карман. Удачно вышло, в самом-то деле. Теперь главное не вспоминать, благодаря кому.