Дождь в июле

Летние сумерки казались Фишналлеру краше всех прочих. Небо с ними, еще не дойдя до абсолютной черноты, подсвечивалось столь красивым оранжево-пунцовым цветом, что невозможно было оторвать взгляда. Легкий, свойственный вечеру ветерок, колышущий кроны лип и ореховых деревьев, мерно качал тяжелые плакаты предстоящих премьер меж колонн. Государственный флаг, помещенный так, что было похоже, будто его держит в руках водруженная на крышу статуя, трепетал. Фишналлер давно здесь не был. Опере только недавно, в пятнадцатом году, возвратили былой вид после длительных работ, и теперь нежно-розовые стены этого красивого, монументально-величественного здания с потрясающим барельефом выглядели так же, как и многие столетия назад. Раньше, помнилось, Фишналлер целенаправленно из Баварии ездил сюда каждый месяц, но после, когда все представления перенесли в театр Шиллера, сократил поездки до полугодичных. А потом так и не успел оценить масштаб внутренних изменений — так погрузился в работу, что не замечал драгоценности прямо под носом. Переминаясь с ноги на ногу, Фишналлер оглядел обе стороны от высокой лестницы. Он планировал войти в зал как минимум за двадцать минут до начала, чтобы отыскать загадочного старого знакомца, но Рудольфа все не было и не было, а время, казалось, бежало с удвоенной скоростью. Он придет — в этом сомнений не было. Но Фишналлер искренне желал разделить с ним не только трепет от представления, но и первый восторг от переменившихся интерьеров. К тому же, им стоило взять местную вариацию либретто. Опера, как завелось, предвещала петься на испанском, а мешать остальным своими весьма посредственными переводами на ухо Фишналлер не хотел. Вокруг, минуя его замершую фигуру, медленно стягивались разодетые в дорогие наряды люди. Площадь полнилась предвкушением и веселыми голосами. И чувство, зарождающееся в груди, было очень похоже на то, что испытывал Фишналлер в детстве, подолгу стоя у пансионата в ожидании воскресной встречи. Дети вокруг бегали и резвились с родителями, и широкая игровая площадка была наполнена их нежными улыбками и счастливым блеском глаз, а Фишналлер все ждал, ждал и ждал, пока солнце медленно плыло вниз. Ожидание это никогда не приносило ему ничего хорошего, но верным псом он до последнего надеялся, что в один из дней все переменится. Как оказалось, недостаточно во что-то верить, чтобы оно сбылось. Да и Бог, сколько бы его ни просить, даже не подумает обратить на тебя внимание. Фишналлер в грустной задумчивости покрутил в руках подарок — крохотный, спонтанный, но весьма однозначный. Да и вряд ли Рудольф останется недовольным. Может, только недоуменным. Пересохшие губы сложились в подобие улыбки. Фишналлер мизинцем провел по розовому гладкому краю распустившегося пышным бриллиантом бутона, вдохнул сладкий аромат камелии и последний раз поглядел в сторону Бебельплац. Он уже не был ребенком и долго ждать не входило в его привычку. И все же он был там. Рудольф шел вдали, но Фишналлер сразу безошибочно понял, что это именно он. Высокая, плотно сбитая внушительная фигура его, перетянутая в талии ремнем, тут же привлекла взгляды. Несколько идущих мимо девушек даже оглянулись, чтобы поглядеть ему вслед. И Фишналлер их более чем понимал. Он и сам немигающим взором уставился в сторону быстро шагающего навстречу Рудольфа, словно увидел там музейный экспонат. И если это было так, то Рудольфу полагалось быть греческой статуей. Он надел форму. Военную, в смысле. Густо-синий китель, наградные знаки на груди, широкий ремень с бляхой — вот это все, как полагается. Меж идеально отглаженного воротника накрахмаленной белой рубашки покоился аккуратно повязанный черный галстучный узел, а на отвернутых лацканах поблескивали серебряной нитью желтые петлицы. Не хватало только фуражки. Хотя и к лучшему, думалось. Поскольку при полном комплекте и замершая у верхних дверей едва не вывернувшая шею дама, и сам Фишналлер хлопнулись бы в обморок. После музея он думал, что больше всего Рудольфу идет костюм, но теперь с готовностью брал слова назад. Если там, где он работает, все ходят именно так, то Фишналлер искренне хотел бы задуматься о смене специальности. Он так и стоял, глазея на широкий росчерк его плеч, пока Рудольф не оказался в двух шагах. Тогда Фишналлеру пришлось срочным образом откашливаться, чтобы списать красноту щек на чрезмерное усилие легких. — Я опоздал? — осведомился Рудольф, краем глаза поглядывая на поредевшую толпу сверху лестницы. — Не совсем. Хотя я… Знаете, уже не важно. Фишналлер расплылся в глупой, мальчишечьей улыбке и еще раз с удовольствием оглядел его с головы до ног. Господи, как же хорошо смотрелся ремень… Фигура с ним делалась еще более статной и даже изящной в столь резком перепаде от крупной грудной клетки до узковатой на контрасте этом талии. — О, эм… — Фишналлер наконец опустил взгляд вниз, где в разом вспотевших ладонях его покоился цветок. — Это вам. Глаза Рудольфа забавно расширились от удивления. Он осторожно, словно боялся сломать, принял камелию и с интересом покрутил ее на недлинной ножке, разглядывая каждый из многочисленных ярусов пышного бутона. Затем, как и Фишналлер ранее, провел самыми кончиками пальцев по нежным лепесткам. — Странный подарок, — изрек наконец Рудольф, так и не решившись убрать цветок в сторону, на широкую стойку лестничных перил. — Поймете, когда представление посмотрите, — улыбнулся Фишналлер, жестом приглашая его вверх. — Но я рад, если стал первым, кто подарил вам цветы. — Не то чтобы это большая заслуга. Мужчинам цветы не дарят. — И зря. Цветы всем приятно получать. Он еще раз улыбнулся, придержал тяжеловесную дверь и юркнул в фойе вслед за Рудольфом. Бликующий в ромбовидном узоре начищенного пола яркий свет крупной люстры резанул по глазам. Большое квадратное помещение, поблескивая позолоченными решетками на искусственных каминах, было сплошь заполонено людьми, и гам стоял такой, какой обычно бывает на школьных переменах. Фишналлер отметил, как ежится Рудольф. — У меня что-то на кителе? — недоуменно спросил тот, ловя заинтересованные взгляды из толпы. — Я не успел его как следует почистить. — Нет, просто… Вы… Фишналлер запнулся, внимательно наблюдая за тем, как одергивает он полы кителя, чтобы убрать образовавшуюся складку над ремнем. Тихо звякнули награды на груди. — Что? — не понял Рудольф, и удивление его было более чем невинным. — Вам безумно идет, — сдался наконец Фишналлер. — У меня найдется еще уйма слов на этот счет, но вас они не обрадуют. — Вы поэтому так странно разговариваете последние минуты? — Слушайте, — он шумно выдохнул, — можно и без издевок обойтись. Я не каждый день вижу перед собой Адониса, ясно? Могу и повосхищаться немного. Да и речь здравую потерять в такой ситуации легче легкого. — Если вас так удивляет форма, то на парады вам лучше не соваться, — пробормотал Рудольф, спеша за ним под украшенные золотыми капителями высокие колонны. — Вы… — Фишналлер в мнимом раздражении замер на первых ступенях покрытой красным ковром лестницы. — Знаете, я специально отыщу в толпе самую красивую девушку и погляжу, как здорово и непринужденно вы языком с ней треплетесь. И он развернулся к новому коридору, так и не заметив заалевших скул Рудольфа. Впрочем, замечать было не нужно. Он все еще не умел принимать комплименты, но завуалированные они не вызывали в нем былой злости. Ночью, думалось Фишналлеру, он еще об этом подумает. Его мозг как компьютер обработает всю полученную за сутки информацию и пересмотрит систему. И такими вот шажками, крохотными обновлениями, Фишналлер и надеялся переменить столь плачевную ситуацию. Путь до их балкона походил на коридор в настоящем дворце эпохи рококо: на темно-розовых панельных стенах сияли канделябры с позолотой, низкий округлый потолок был украшен росписями, тут и там стояли дорогие стулья с вензелями на спинке, встречались покрытые плотными белоснежными скатертями многоярусные столики, во время антракта сулившие стать объектами всеобщего внимания. Шум здесь заметно стихал. Беседы все еще велись, и многие дамы, остановившись под репликой картины какого-нибудь Жерико, даже позволяли себе изредка смеяться, чего Фишналлер не мог припомнить в той же опере Зальцбурга; там все были столь серьезны и напыщены, что было бы совершенно не удивительным обнаружить в потайном кармане их фраков клавиры. Нынешняя атмосфера же отличалась малейшей, но все же непринужденностью. Рудольфу же казалось иначе. Фишналлер замечал, как неуверенно он себя чувствует среди всех этих напомаженных богачей, как очевидно видится ему широчайший разрыв меж их сословиями, каким неуместным он считает себя в этом обществе. И пусть статная фигура его все еще приковывала внимание, чувствовал себя он крайне глупо. Фишналлер притормозил, выдернул тонкую мягкую книжку из стойки, и заговорил с ним быстрее, чем он успел изъявить желание уйти: — Вы бывали когда-нибудь в театре? Ответ был очевиден, но Фишналлер все равно ждал с неподдельным интересом. И в конце концов он оправдался — слова Рудольфа заставили его удивиться. — Пару раз. — Он качнул головой, отгоняя тягостные воспоминания. — Не в таких. В армии, там, к нам порою приезжали труппы, чтобы поддержать дух и все такое. Хотя театром назвать это нельзя, наверное… — Вполне можно. — Фишналлер подбадривающе ему улыбнулся. — И не думайте, что не подходите этому месту. Вы прекрасно вписываетесь. Рудольф цыкнул и отвел взгляд. Он не был согласен и вполне мог мы поспорить, но не пожелал портить вечер. И Фишналлер мог одновременно и похвалить его за это, и пожурить. Но вместо этого просто сунул книжонку в руки и сказал: — Петь будут на испанском. Здесь письменное изложение каждой партии на немецком вместе с перечнем персонажей. Решил, что лишним не будет. Рудольф кивнул и бросил опасливый взгляд на засунутый под ремень цветок. Смотрелся он там чудно́, хотя синий с розовым сочетался просто отменно. Да и нежность камелии, думалось Фишналлеру, очень выгодно смягчает вечно суровое лицо Рудольфа. — Я хотел спросить еще там, внизу… — начал тот, опасливо поглядывая на потянувшуюся к балконам толпу. — Про билет? — догадался Фишналлер и едва заставил себя не высказаться на сей счет. — Он стоил ровно двести восемьдесят евро, если вам это интересно. Но ни цента я с вас не возьму, поскольку сам получил билеты в подарок. — Хорошие у вас друзья, раз дарят такие подарки. — Да если бы друзья… Идемте, в общем. Иначе придется пинать старушек по коленям, чтобы до мест добраться. Тень улыбки тронула губы Рудольфа, и Фишналлер сделал вывод, что про деньги ненадолго, но забыто. Позже, вне этих стен, ему наверняка напомнят про тот глупый долг за пиццу, но сейчас можно было расслабиться. Рудольф первым неуверенно шагнул в широкий арочный проход с двумя тяжеловесными шторами по бокам и в немом ожидании поглядел на Фишналлера. Тот же смотрел на него, силясь понять, пришелся ли ему по вкусу местный интерьер. Сам он его успел оценить мельком и так же быстро подивился тому, как изменился главный зал. Помещение из-за балконов казалось круглым. Крупный купол, украшенный невероятных размеров хрустальной люстрой, из-за многочисленных кессонов походил на залепленный сотами громадный улей. Ярко горели искусственные лампочки канделябров на стенах, и если бы не светящие экранами телефоны у каждого второго, создалось бы ощущение, будто за аркой зачинался проход в прошлый век. Фишналлер мимолетно улыбнулся и тихо проговорил еще больше разнервничавшемуся Рудольфу шутку-сравнение с «11.22.63». Тот издал едва слышный странный звук, похожий на чих и смешок одновременно, но Фишналлер так и не понял, вызван он был фразой или тем, что он опять напортачил с числительными. Нужные места располагались в первом балконном ряду, недалеко от обитого бархатом заграждения. Сверху тяжелым сводом следующего яруса давил другой балкон, и из-за полусумрака создавалась какая-то особая таинственная атмосфера. Фишналлер принял на себя участь задыхаться испарениями тяжеловесного парфюма и сел рядом с великовозрастной женщиной, уступив Рудольфу место у самого прохода — в том случае, если присутствие столь многих людей станет на него давить, он сможет беспрепятственно выйти отдышаться в опустевший коридор. Однако странно было заметить, как очевидно сместились ноги Рудольфа в сторону Фишналлера. Он не касался его, даже краем тканевой складки под коленом не задевал, но тот узнал этот жест: жест человека, за неимением других вариантов расположившегося к лучшему из худших. Значило ли это, что Рудольф хотя бы на мизерную долю доверял ему? Фишналлеру очень хотелось верить в положительный ответ. Свет начал медленно гаснуть. Доселе притупленно звучащий снизу гам неравномерно затих, словно схлынувшая волна. Рудольф поерзал и в опустившейся тьме постарался отыскать поблескивающие глаза Фишналлера. Тот улыбнулся, несильно хлопнул его по плотному рукаву кителя и кивком указал развернуть первую страницу всученной книжки. Фишналлер поглядел ему через плечо, убеждаясь, что цвет бумаги будто бы подсвечивает слова даже в таком сумраке, и перевел взгляд на сцену, где на белоснежном полукруге уже водрузили крупные часы. Даже повезло, думалось ему, что представление волей судьбы ставилось именно в этом стиле — в умелых руках минимализм способен раскрыть тему много понятней, чем забитая роскошью и деталями классика. Сцена засветилась синим, пряча в густой тени сидящего под часами человека в длинном черном пальто. Внутри поселилось тянущее чувство предвкушения. Взмахнул палочкой дирижер. Медленно и протяжно зазвучала скрипка. На длинную, закругляющуюся по всей стене скамье, вынырнув из светящегося прохода невидимой двери, обессиленно опустилась девушка, Виолетта. Небольшое промедление, и вот уже она, сражаясь с неимоверной усталостью, стала шагать навстречу незнакомцу. Фишналлер поглядел на Рудольфа. В холодных отсветах далекой сцены лицо его казалось скульптурой. Выкованная из темного мрамора, но с необычайно горящими глазами, она жадно всматривалась в каждый взмах бордового платья и вслушивалась в каждый отзвук спрятанного внизу оркестра. Незнакомец встал, неспешно отправился к дверям. Смерть миновала Виолетту. И Фишналлер почти увидел, как вспыхнуло на дне карих глаз осознание. Рудольф улыбнулся — самым краешком губ, почти незримо — и бросил на него быстрый победоносный взгляд. Минимализм сумел раскрыть перед ним первую карту. Руки Деккера были более чем умелыми. На сцену ринулся теплый желтый свет. Оркестр заиграл громче. Зазвучало звонкое сопрано Виолетты. Засиял белый цветок камелии в ее руках. И Фишналлер, наслаждаясь каждым мгновением первого акта, больше не переживал. Первая минута прожита, и если Рудольф не захотел уйти сейчас, то не захочет и впредь. Попеременно Фишналлер глядел в его сторону, заставая его то в состоянии жадного внимания, то с бегло опущенным в книжонку взглядом. И каждый раз губы его трогала улыбка — по-доброму гордая, почти отцовская. Он радовался за Рудольфа так, как радовался бы за себя, физически ощущал то новое, сладкое и до эйфории приятное чувство, что все больше и шире открывал тот в себе с каждой последующей минутой. Не надо было читать мысли, чтобы понять, как молниеносно, как мастерски захватила Рудольфа постановка — едва он сидел как на иголках, как уже перестал ерзать, едва хмурое лицо его походило на маску, как стало светиться восторгом, едва руки плотно лежали на коленях, как уже активно хлопали в такт с остальными после первого дуэта. Сцену вновь залил синий свет, и Фишналлер, за неимением места уложивший руку на крохотную свободную часть подлокотника Рудольфа, почувствовал, как мелко, но оттого еще более ощутимо вздрогнул тот при виде возникшего в проходе незнакомца в пальто. Он чувствовал. Сам не понимал, что именно, но чувствовал. А в его ситуации это было дороже всего прочего. Они так и просидели, почти не моргая, весь первый акт. Фишналлер разрывался меж тем, что накатывало на него со сцены, и тем, чем пышал человек рядом. Глубокое, лишь на мгновение светлое несчастье окружало его с обеих сторон, и Фишналлер невольно искал то, что червоточиной было в нем самом. Это не могло злить его, не могло даже раздражать. В этом и была прелесть искусства, и Фишналлеру было еще приятней чувствовать, что это же стал понимать и Рудольф. Может, не так четко и ясно, но зато искренне и сам. Прозвучал последний громогласный рев оркестра, и на сцену стеной опустился занавес. Подсветилось место музыкантов, а затем свет вспыхнул и в зале. Овации звучали так бурно, что у Фишналлера на мгновение заложило уши. И лишь аромат женских духов нашатырем привел его в чувство. Рудольф подождал, пока добрая часть балкона выйдет в коридор, и сам неловко стал мяться у шторы, бросая неясные взгляды в сторону оставшейся на сиденье книжонки. Фишналлер было хотел пошутить насчет того, что ее точно не украдут, как понял, что истинный смысл этого жеста заключается в ином. Рудольф, памятуя о его разглагольствованиях на книжном клубе, хотел бы по горячим следам все обсудить. Он без задней мысли принял бокал шипучего шампанского с заполнившегося алкоголем многоярусного столика и даже вполне бодро выпил половину, прежде чем одернуть себя. Фишналлер беззлобно усмехнулся, выбрал место поукромней и заговорил: — Видел, вам понравилось. Рад. Хотите обговорить что-нибудь конкретное или в целом? — Я, эм… Мне вступительная сцена понравилась. Но она ведь умрет, да? Виолетта, я имею в виду. Не зря же они прям отдельного актера для Смерти взяли… — Вы могли бы заглянуть на последние страницы либретто и узнать самостоятельно. — И то верно. Решил, что общаться с вами — это все равно что книжку читать. — Это наверняка было оскорбление, но я восприму как комплимент. Судьба быть книжкой для меня даже притягательна. Главное, не схемой сборки мебели и не томиком Паланика. Рудольф улыбнулся шире обычного, и Фишналлер про себя отметил, как обаятельно смотрится его мощное лицо. На щеках, кажется, даже ямочки появились. Повисла недолгая пауза. Рудольф мялся, решая, стоит ли заговорить о том, что в действительности захватило его больше прочего. Фишналлер ленивым взглядом скользил по толпе. И где этот его старый знакомый? Неужели отец обманул? Ничего удивительного в этом не нашлось бы, в конце концов, вся его жизнь строилась на обмане. — Знаете, — прочистив горло, начал Рудольф. Фишналлер с удивлением заметил парочку характерных пунцовых пятен у него на щеках, — там, в начале… Я подумал… Рудольф шумно выдохнул, явно готовый дать себе подзатыльник за эту несуразицу. Фишналлер бросил думать о невидимом знакомом и внимательней вгляделся в судорожно заблестевшие карие глаза. И что могло его так смутить? — В общем, это и не важно, — выдал наконец Рудольф, помявшись секунд эдак с пять, — но раз уж начал, то… Я хотел сказать, что в начале говорилось, что Виолетта боится любить, и… — И вы ее понимаете? — закончил за него Фишналлер, догадавшись, что сам Рудольф сделать того не сумеет. В ответ последовал нервный кивок. — Я бы возразил, на самом деле. Не вам, конечно. Ей. Как мне кажется, Виолетта боится не любить, а не быть любимой, а потому сперва и отвергает Альфредо. Любовь представляется ей страданиями, потому что всю жизнь свою она продавала ее низменную составляющую. Из этого следует мысль, что любить нужно обязательно за что-то, а единственное, что она может дать… Не так вечно, скажем. Вот и выходит, что любить ее не за что. Но это исключительно мое мнение. Не думайте, что Верди или вообще Дюма именно это вкладывали. — Ваша версия звучит правдоподобнее, — задумчиво нахмурившись, проговорил Рудольф. — Это потому что я много слов сказал. — Фишналлер весело скосил уголок губ. — Ваша версия могла быть равносильна этой, озвучь ее кто-то вроде меня. — О, не дай Бог. Второго болтуна я бы не выдержал… Рудольф тоже улыбнулся — мельком и даже судорожно, но Фишналлер все равно не мог не ответить тем же. Пусть задумывалось это как невинное оскорбление и даже звучало как оно же, суть была совершенно иной. Быть может, Рудольф и сам это понимал. Короткий антракт пролетел незаметно. Фишналлер еще немного пораспинался насчет версии Рудольфа, отчего пятна на его щеках становились все отчетливее, а мысль об упущенном шансе промолчать — все осязаемее, а после великодушно взялся молчать, чтобы его не замучила мигрень. Второй акт, казалось, длился не более десяти минут, хотя в самом деле прошло аж полчаса перед тем, как значительно поредевшая толпа снова образовалась в коридоре. Прочие, напившись шампанского в первый раз, предпочли делиться впечатлениями на местах. Фишналлер с интересом наблюдал за убывающими бокалами на ближайшем столике. Перебросившийся лишь парой фраз Рудольф отошел и теперь разглядывал реплики на стенах, будто и не замечая, что для беседующих рядом напомаженных дам тоже стал своего рода картиной. Пауза меж актами обещала пройти скучновато, пока на горизонте не вырисовалось знакомое лицо. Фишналлер увидел его периферийным зрением и сразу же понял, о чем и о ком писал отец. Вальтер, мальчик, многие годы назад побивший сына нынешнего бургомистра за отобранную у Фишналлера игрушку, выглядел теперь в точности как отец в молодости — такой же высокий, черноволосый, с выдающимся носом и до пугающего азартным блеском в глазах, красноречивей всего прочего говорящим о том, что бургомистру-младшему и сейчас следовало бы избегать воровства. — Искал тебя в толпе до начала, но ты как сквозь землю провалился, — широко улыбнулся Вальтер, закончив с формальностями. — Уже подумал, что герр Аденауэр соврал. — Он сказал тебе, что я тут буду? — Фишналлер мгновенно помрачнел. — Знаю, вы не ладите. Но он звонил мне на днях, чтобы… В общем, спрашивал, что из постановок могло бы тебе понравиться. Я отговорил его от варианта модернистского театра. Можно без благодарностей. Вальтер вновь улыбнулся и понимающе качнул головой, когда Фишналлер возмущенно цыкнул. Так и знал, что отец не сам дошел до «Травиаты». И все же было удивительно, как Вальтер сумел попасть. Они многие годы виделись лишь мельком и вынужденно, притащенные отцами на встречи, но он все равно вспомнил или даже просто прикинул, что могло прийтись ему по духу. В одном отец был прав — Вальтер и впрямь был хорошим знакомым. Далеко позади послышались мечтательные вздохи. Фишналлер затылком почувствовал, что это Рудольф закончил экскурсию. Вальтер тем временем продолжал: — Я хотел бы поговорить, если ты не против. Но опера — не лучшее место для долгих бесед, так что ты, может… Черт, после упоминания об Аденауэре это звучит как выверенный план, но могу тебя уверить, что это не так. — Он усмехнулся и приложил руку к груди. — Мой отец в начале осени собирается устроить нечто вроде званого ужина в Шарлоттенбурге. Я был бы рад, если бы ты согласился прийти. Фишналлер не успел раскрыть рта, чтобы спросить о причине столь широкого жеста — сколько ему помнилось, Дольф, отец Вальтера, лучше бы удавился, чем самолично обрек себя на участь фальшиво лыбиться всем весь вечер; спиною он почувствовал, как позади возникло что-то крупное, и тут же глаза Вальтера наполнились удивлением. Рудольф, помявшись, все же решил примкнуть к их неожиданно образовавшейся компании. Вальтер быстро перевел взгляд с его сурового лица на Фишналлера и практически незаметно вздернул бровь. И как бы Фишналлеру не хотелось мешать ту свою жизнь и эту, пришлось расшаркиваться в представлениях. — …Герр Хюртманн, это Вальтер Рейхенау, мой друг детства, так скажем. — Так скажем? Я оскорблен. Вальтер весело ухмыльнулся и с готовностью пожал напрягшемуся Рудольфу ладонь. Фишналлер почти видел, как батальоном выстраиваются у него в голове непристойные шутки — Вальтер всегда сыпал ими, стоило ему появиться в компании хоть кого-нибудь. Однако сейчас, похоже, суровый вид Рудольфа его смутил. — Так что за повод? — вернулся к разговору Фишналлер. — Если его нет, то я на твоем месте проверил бы герра Рейхенау на вменяемость. — О, поверь, он здоровее нас всех. Да и сам не рад, что приходится так поступить. Но таковы традиции, ты же знаешь. — Вальтер развел руками, и Фишналлер обреченно покивал. Один Рудольф остался в недоумении. — К тому же новая веха в бизнесе и все такое. С месяц назад папа спелся с каким-то там англичанином, Грипгором, кажется, вот и начал активничать. Твой отец тоже вписался, как я слышал. Фишналлер чуть нахмурился, вспоминая, откуда он знает эту фамилию. Причем не в самом хорошем ключе… Мысли все витали, а перед глазами вставал опротивевший Мольтке. Разгадка так и не нашлась. — В общем, — подытожил Вальтер, — я напишу тебе, когда все решится. И не думай, что на таких встречах для нас что-то изменилось. Вместо сока теперь пьем вино. В остальном — как в старые добрые. Можем даже попросить прислугу разыграть нам представление. Фишналлер коротко рассмеялся вслед за ним. Было и такое в их бесконечно тянущихся вечерах — мультики заканчивались, игрушки переставали быть интересными, представлять пол лавой по пятому кругу было скучно, а под руку так удачно подворачивались официанты или горничные. Теперь, с обретением отсутствующей в детстве эмпатии, превращать простых людей в личных скоморохов казалось постыдным, но приятность воспоминаний это отобрать не могло. — Если Эрвин не станет под шумок забирать моего динозавра, то звучит неплохо, — сказал Фишналлер, и подстегнутый воспоминаниями Вальтер заулыбался пуще прежнего. — Если он попытается, я опять обеспечу его боевой раскраской, — пообещал он, снова приложив ладонь к сердцу. — Приходи. И друга своего с собой позови. Места на всех найдутся. Говорят, Шарлоттенбург резиновый. Он улыбнулся в последний раз и, вежливо кивнув обоим, удалился вглубь по коридору. Молчаливый Рудольф еще недолго глядел ему вслед, а Фишналлер сгорал от смущения — слово «друг» Вальтер своим играючи растянутым говором превратил в совершенно от того далекое. — Интересные у вас знакомые, однако, — сухо проговорил Рудольф. — И семья, судя по всему. — Да если бы. Отец-бизнесмен — горе в семье. Фишналлер скептически цыкнул и последний раз взглянул на так и не тронутое шампанское. Рудольф от комментариев воздержался, хотя выводы наверняка сделал. И Фишналлер практически видел, как уменьшается рейтинг его на метафоричной шкале. Что он прекрасно уяснил за жизнь, так это то, что быть богатым хорошо, когда вертишься в нужных кругах. Если выходишь за него и не держишь при себе эту тайну — становишься врагом. Мало какой человек выдержит ношу зависти. И еще меньший сможет от нее избавиться. — Раз уж вас тоже пригласили, — заговорил Фишналлер нехотя, — то я сообщу вам, когда Вальтер напишет. — Не знаю, куда именно меня там пригласили, но уверен, что мне лучше воздержаться от посещения подобных мест. — Нам обоим, герр Хюртманн, нам обоим… В самом деле я думаю, вам должно там понравиться. Уверен, закусок и алкоголя найдется в достаточных количествах, чтобы приятно провести время на отдаленном кресле. Главное не давайте курсирующим по местным просторам девушкам надежду — они охочи за кошельками и очень расстроятся, узнав, что получили сердце. Он грустно улыбнулся и мельком поглядел во вспыхнувшие глаза Рудольфа. Тот замялся, словно бы его поймали за руку. Фишналлер, чья улыбка все больше походила на болезненный оскал, сказал: — Спросите, если хочется. — У вас… был опыт? — тут же оживился Рудольф, но смущение его никуда не делось. Даже напротив — возросло. — Вы так говорите, как будто это личное. — Был, — быстрее положенного ответил Фишналлер и окончательно сморщился. — После этого я не очень хочу находиться в кругах отца. Любить за деньги не плохо, это ведь тоже труд. Но не мой. А потому… Скажем, это были последние серьезные отношения в моей жизни. Вы не спрашивали, но я уведомлю. Чтобы вам не казалось, что я такой умный, что со всеми проблемами могу разобраться. С душевными — быть может. С сердечными… О, мне бы тут кого-то вроде меня, но поразумнее. Он нездорово осклабился в пол и передернул плечами. Рудольф молча глядел ему поверх макушки, но взгляд его по-прежнему пылал недоступными теперь Фишналлеру мыслями. Наполнение пропылившегося темного чулана его, во время «Травиаты» скрипнувшего несмазанными петлями двери, теперь вывалилось смердящей кучей под ноги и заняло все мысли. — Я достаточно потерял авторитет в ваших глазах? — с усмешкой спросил Фишналлер. — Вы думаете, у вас был авторитет? — попытался ответить ему тем же Рудольф, но вышло так себе. Злости в нем на язвительность не находилось. — …Да. Думаю, да. Иначе вы бы не слушали так внимательно. Фишналлер нахмурился, разглядывая носки туфель, а после в секунду попытался принять былой вид и даже придал голосу деланной веселости: — Идемте. Иначе пропустим начало. Это невежливо. Он постарался отвлечься, насильно запихнуть себя в сюжет, как делал множество раз, прячась от отца по дому или просиживая солнечные дни в темной комнате, лишь бы не вспоминать о действительности. Механизм был знакомый и рабочий, а потому последний час Фишналлер и думать забыл о том, что накатило на него в сияющем канделябрами и золотом коридоре. Только Рудольф временами бросал на него странные взгляды, будто очень хотел что-то сказать. Но так и не решился. Фишналлер забыл осмотреть здание, забыл, что хотел насладиться упущенной за годы реставрации красотой, забыл о привычной медлительности. Он выпорхнул на улицу, быстро набрал нужную комбинацию в телефоне и вперил взгляд в сияющее голубоватым блюдцем небо. Розоватый закат сменился мглистой чернотой ночи. Зажглись яркие фонари, красиво подсветились статуи у университета. Далекий белый квадрат на Бебельплац стал виден отчетливее. Под липами и ореховыми деревьями скопились разномастные компании, шумно гудели двигатели многочисленных фудкортов. Сигналили друг другу зачастившие машины. Настоящая, не терпящая отлагательств жизнь прохладным ветром объяла тут же продрогшую фигуру Фишналлера. Рудольф споро спустился следом. После замер, недоуменно вглядываясь в его одинокий силуэт, подернутый желтизной фонарей и холодностью луны. И лишь после, обдумав что-то свое, встал рядом. И голос его звучал неуверенно, но искренне: — Спасибо, что пригласили. Хороший выдался вечер. Вы даже мне не нагрубили. Он попытался улыбнуться, но вышло, как в первые разы — с очевидным усилием и криво. Фишналлер отвлекся от липнущего к ногам прошлого и со всей серьезностью ответил: — Сегодня в этом не было смысла. Вы и так многое почувствовали. — Для этого вы это делаете? Чтобы я… чувствовал? — Это очевидно. Лучший способ сломать камень — заставить его расколоться изнутри. Это как с цыпленком. Да, такая аналогия даже лучше. Если ударить по скорлупе снаружи, цыпленок вылупится, да, но каковы будут последствия? Снаружи нельзя знать, готов ли он к этому. А потому лучший способ — обеспечить все необходимые условия и дождаться, пока цыпленок сам проклюет себе путь. Он уставился на него, замечая в темноте новые пятна на щеках. Рудольф закатил глаза. — То цыпленок, то пес, то камень. Замечательно. — Вы сами понимаете, что я прав. Я привожу такие примеры, чтобы на простых вещах объяснить принцип. Это не значит, что я считаю вас всем или чем-то из перечисленного. — Фишналлер помолчал, рассматривая поток машин. — Я рад, что вам понравилось. Правда. Очень немногие из моих знакомых могут оценить такое времяпрепровождение. — Не сказал бы. Все, с кем вы меня познакомили, выглядят снобами. А таким положено быть без ума от театра и всего подобного. Рудольф пожал плечами, тоже стараясь отыскать на дороге что-нибудь интересное. Или хотя бы то, что так усиленно высматривал Фишналлер. — Профессор — да. Она настоящая ценительница такого. Может, даже и сноб, как вы выразились. С остальными не так, к сожалению. Марта или Герхард не отказались бы составить мне компанию, но шумная вечеринка или центральные места в пабе показались бы им привлекательнее. Со мной наоборот. Фишналлер задумчиво хмыкнул и тут же указал Рудольфу на вынырнувшую из тени деревьев массивную машину с затонированными пассажирскими окнами. Рык мотора ее, распугав приблизившихся к пешеходному переходу подростков, умолк прямо напротив здания оперы. — Решил, что метро в такое время — не лучший вариант. Да и почти преступление пускать вас туда в таком виде. Вдруг украдут, — пояснил Фишналлер с веселой ухмылкой, открывая перед Рудольфом дверь. — Поедем вместе. Не возражайте. Я люблю кататься, так что мне не составит труда потерпеть лишний круг. Рудольф все же помялся, прежде чем усесться в самый угол, словно бы Фишналлер собирался занять большую часть просторного салона. Водитель терпеливо дождался, пока он выдаст стратегически важную информацию с адресом, и машина наконец тронулась. Первое время стояла тишина. Фишналлер слушал урчание мотора и разглядывал подернутый черной дымкой тонировки город. Рудольф напряженным взглядом сверлил спинку переднего сиденья. Неярко озаряли салон фары встречных машин. В воздухе буквально витала недосказанность. Фишналлер так и не понял, что хотел сказать Рудольф ему там, на балконе, но точно знал, что теперь желание это вернулось к нему и больно кололо пальцы. И одновременно с интересом внутри поднималось плохое предчувствие. Фишналлер поглядел на Рудольфа — далекого и собранного, все такого же статного, похожего на мраморную статую, с изрядно измявшимся цветком на сиденье у бедра. В салоне было прохладно, но от него, несмотря на внешнюю льдистость, веяло жаром. Может, из-за кителя. Может, это и вовсе была придумка. Но Фишналлер немного расслабился. Кожей почувствовав его интерес, Рудольф бросил разглядывать изголовье и посмотрел в ответ. Темные, почти черные в таком освещении глаза его приятно заблестели в тени салона. Фишналлер слабо улыбнулся. И вот тогда-то Рудольф и решился заговорить: — Там, в театре, вы говорили, что… Ну, про отношения. Мне кажется, с возрастом это должно пройти. Он неловко кашлянул и постарался придать лицу серьезный, а не суровый вид, чтобы это не выглядело учительским наставлением. Фишналлер сардонически хмыкнул и покачал головой. — Вы понимаете, что имеете в виду под «этим»? — со снисходительной полуулыбкой спросил он. Рудольф помялся с долю секунды. — Уверенность в том, что вас нельзя полюбить за что-то помимо денег. Вы же сами… О, ну конечно. — Он едва не шлепнул себя по лбу, но вовремя остановил тут же сжавшуюся в кулак ладонь. — Поэтому вы восприняли это так. Вот откуда две версии. Я боюсь любить, вы боитесь, что вас не полюбят. — Слишком интимные разговоры для третьей недели знакомства, — оборвал Фишналлер раньше, чем в голову ему пришло продолжить. Лицо его, только что саркастически веселое, ожесточилось. — Не вам такое говорить. Вы в первую же встречу нарушили все правила хорошего тона. Или что позволено Юпитеру, не позволено быку? Рудольф тоже напрягся. И если черты Фишналлера стали еще более острыми, то его — угловатыми и тяжелыми. Так они друг на друга и смотрели, тесак и филейник, будто вели мысленный спор. — Отчего вы разозлились? — серьезно спросил Фишналлер. Рудольф вскипел моментально. — Я не… — Он опасно дернулся, и мощная тень его фигуры задрожала в свете встречной машины. — А вы? Почему разозлились вы? — Потому что это больная тема. Во многих аспектах. Мне тяжело делиться этой травмой с человеком, который пока мало что понимает и еще меньше чувствует. — А, да? Ну и пожалуйста! Рудольф характерно поджал губы, мотнул головой и еще крепче вжался в дверь, сделав вид, что интересуется огнями города. До Фишналлера долетел его тихий, едва различимый голос: — Индюк… Это смутило его. Не само слово, а тон, каким оно было сказано. И тут же устыдило. Фишналлер поморщился, готовый дать себе подзатыльник за этот приступ раздражения. Порыв Рудольфа многое значил, пусть и был неумелым. А он все испортил. Рука сама ринулась ко внутреннему карману пиджака. Сигарет не было. Фишналлер таскал их в сумке и на тот случай, если отцу взбредет в голову его донимать. В прочее время курить хотелось редко. За столько лет он мастерски научился бежать от всего, что вызывало в нем негатив. Но сейчас было некуда. Машина все мчалась в Ханзафиртель, и Фишналлер знал, что на пути в Пренцлауэр-Берг желание покурить будет снедать его с двойной силой. Салон сделался еще холоднее, хотя водитель включил обогрев. Рудольф все так же неотрывно глядел в окно, и лицо его оставалось практически квадратным. Даже красивым, если так вдуматься. Особенно в сочетании с формой. Фишналлер без труда мог представить его таким на параде или в штабе командования. У летчиков ведь такие есть? Он так и не почитал по теме, хотя много раз обещал себе, что постарается понять этот аспект Рудольфа получше. Тишина была давящей. В голове все пульсировали окончательно вцепившиеся в подошвы и пальцы воспоминания, и Фишналлер скрючился под их тяготой. Он должен был увести тему. Должен был погасить это в себе, чтобы никого не обижать. Должен был… сделать вид, что это неважно. Людям не нравится, когда сложно. Люди уходят, если не весело. Он молчал долго. Ханзафиртель был все ближе, и возможность объясниться таяла на глазах. Если бы не пробка на выезде к Тиргартену, Фишналлер бы так и не заговорил. Да и все равно после жалел, что начал. — Я познакомился с ней на очередном вечере отца, — едва слышно выдал он, задернув черную задвижку меж водителем и пассажирскими местами. — Она работала официанткой. Зачастила ко мне с шампанским. Вальтер подбил познакомиться. Ну и… завертелось. Я думал, что все хорошо — она была веселой, открытой, всегда меня куда-то звала, ни минуты покоя не давала. Я даже… про учебу стал забывать. Он притих, так и не посмотрев на отвернувшегося от окна Рудольфа. Все сидел, скрючившись, словно от болей в желудке, и глядел в черноту меж сидениями. Да так и говорил в пустоту: — А потом… Не знаю, это что-то на уровне ощущений. Червь дискомфорта все рос и рос, а я не понимал, отчего общество ее стало казаться мне подозрительным. Пока не пришел годовой отчет из банка. Я спустил почти все деньги, хотя раньше тратил едва ли треть. И это не было… походами в ресторан или кино. Нет. Она грустила, и я покупал ей что-нибудь. Снова и снова. Дороже и дороже. А грустила она все чаще, и я не замечал, как меняется ее вид, как одежда облепляется бирками, как макияж тяжелеет, как появляются новые и новые украшения. Каждый день — разные. Теперь голос его сделался похожим на шелест. В голове все стояло ее лицо — безымянное, почти стершееся, когда-то до боли родное, а после до жжения ненавистное. Черты размывались, и Фишналлер помнил только голос, что кружил у него в голове, словно оборачивающийся вокруг шеи змей-искуситель. Или он сам был змеей — той, что повиновалась манящей дудке в руках заклинателя, той, что целиком и полностью отдалась ее звучанию, отринув любые другие мысли. Не было ничего кроме этой дудки. Пока мелодия не дала осечку. — Она так плакала, когда поутру увидела, какие некрасивые у нее губы… Я говорил, что все в порядке, что они прекраснее всех, что я когда-либо целовал, но она не успокаивалась. Хорошо. Я оплатил косметолога. Она порадовалась. И тут же сообщила мне, что эффект продержится не больше нескольких месяцев, а значит придется вкладываться еще и еще. Фишналлер больно укусил себя за щеку. Ему казалось, что звучит он меркантильно. Что деньги для любви? Если бы она в действительности его любила, он бы потратил все, так и не оглянувшись на счета. — Она как… пиявка. Вцепилась в самое недоступное место и не отпадала, пока я не обнаружил себя разбитым и загнанным в выстроенные ею силки. А после тяжело было не заметить, как холодна она — и все время ведь такой была — ко всему, что мне интересно. Ко всему, что делает меня мною. Я хотел рассказывать про гуннов, а она хотела слышать обещания слетать на Майорку летом. Фишналлер болезненно усмехнулся и наконец откинулся на спинку. Глаза его опасно сверкали в темноте. И он был готов поспорить, что Рудольф видит это — видит ту странную, почти мистическую вихрящуюся дымку, что образовывалась вокруг него при вспышках гнева. Вальтер так говорил. Марко так говорил. Она так говорила. Но Фишналлер так и не понял, хорошо это или плохо. Сам оценить не мог. Он мало понимал, что делает или говорит, когда этим самым вспышкам, больше походящим на волны, случалось накрывать его с головой. — Я — говорящий кошелек и не более, — закончил он, и голос его наконец звучал не шелестом, но лязгающим металлом. — Только и всего. Тяжело после такого поверить, что тебя могут любить за что-то иное. И расставание… Время было неудачное. Мне нужна была поддержка, но оказалось, что… никого больше нет. Вообще никого. Он почувствовал, как дрожат губы, и до боли в челюсти стиснул зубы. Эта часть была хуже всего. Может, расставание не так сильно бы его ранило, если бы не… Черт. Мама умерла на следующий день. А он так и не успел извиниться, что нагрубил ей в последнюю встречу. Решил, что еще успеется — времени у них было навалом. Судьба в очередной раз плюнула ему злой иронией в лицо. Короткая пауза показалась вечностью. Фишналлер глядел будто бы в никуда, пока периферийным зрением не заметил странное движение. В салоне теперь стояла кромешная тьма, но даже сквозь нее видно было неуверенное мельтешение кулака. Рудольф помялся. Разжал его и чуть подрагивающей ладонью коснулся плеча Фишналлера. Тот слабо улыбнулся, поглядел на прошитые жилами костяшки и, осторожно взявшись за запястье, убрал руку на место. Он знал, что пожалеет об этом ночью, когда разговор этот снова и снова будет вертеться у него в голове, не давая уснуть, но сейчас просто не мог позволить себе принять поддержку. — Не разговаривайте со мной об этом, — сказал он безапелляционным тоном после. — Я рассказал, чтобы вы поняли, а не жалели. И он сунулся вперед, чтобы вернуть задвижку на место. Салон вновь наполнился отсветами фар, а Рудольф так и остался с приоткрытым ртом, точно Фишналлер приказом своим успел лишить его дара речи именно в тот момент, когда он собирался заговорить. — Что такое тафтинг? — все же спросил он, когда тишина из напряженной перетекла в неловкую. — Способ делать ковры, — оживился Фишналлер, словно ножом отсекая былые минуты из памяти. — Можно пистолетом, можно иглой. Я хотел пригласить вас туда, где делают иглой. Мне кажется это несколько интересней. Этот курс во вторник, если что. — Но вы говорили… — Я солгал. И он улыбнулся, словно бы в этом не было ничего такого. Рудольф закатил глаза и что-то пробурчал себе под нос. Кажется, он тоже забыл. Нынешнее поведение Фишналлера, наверняка раздражающего его своим вернувшимся щенячьим видом, вытеснило все прочее. — Я подумаю над приглашением, — нехотя проговорил он, складывая руки на груди. Фишналлер улыбнулся. Как он и предполагал, Рудольф согласился. Пусть пока сам этого не понимал. Практика показывала, что не сильно-то это и мешает. За окнами стала темнеть смутно знакомая местность. Фишналлер поглядел это место на картах, поняв, что не ошибся в своих расчетах насчет района. Даже дом, у которого они остановились, входил в число предполагаемых вариантов. Говорить об этом он не стал — решил, что будет совсем уж хвастливо. Буркнув нечто вроде «спасибо» Рудольф стал вылезать из машины. Фишналлер, в одно движение сдвинувшись к его месту, ловко подхватил забытую камелию и, негромко окликнув, со все не сходящей с губ ухмылкой проговорил: — Буду ждать вас в холле университета, когда цветок засохнет. — С учетом сюжета, отсылка ваша похожа на флирт, — фыркнул Рудольф, но цветок все же забрал. — Быть может, это он и есть. Фишналлер подмигнул и быстро захлопнул дверь, чтобы не сбить настрой потоком возмущений. Он и так постарался испортить впечатления своим заскоком. Впрочем, не удивительно. Так оно и бывает — после эмоционального всплеска от чего-то хорошего наступает такой же от чего-то плохого. Такова природа. Жаль только, что сказалась она на Рудольфе. Меньше всего Фишналлер хотел всерьез злиться рядом с ним. Он еще немного и с незваной улыбкой глядел на его красивую статную фигуру через заднее окно, пока тень окончательно не поглотила улицу. А после, попросив водителя остановиться у ближайшего круглосуточного магазина, устало опустил голову на ладонь. Маска счастливого щенка сползла. Вихры невидимых всполохов вновь по праву заняли свое место.