Дождь в июле

Он опять быстро заснул. И опять это показалось чудом после двух дней мучений. Но еще большим чудом было бы, обойди сновидения его стороной. Сначала Рудольфу снилась машина — та самая, гигантская и похожая на катафалк с затонированными окнами; Фишналлер вновь рассказывал о своей этой дуре, и уже привычный огонь вокруг него полыхал в два раза сильнее. Рудольф никогда не думал, что можно так выглядеть в моменты печали — не грустным, не жалким, а… яростным, будто бы готовым свернуть шею за любое лишнее слово. Стоило признать, открытие это не только удивило его, но и восхитило. Потом снился зал. Все тот же, забитый золотом и самовлюбленными идиотами, с пугающей люстрой, качающейся теперь над самой головой. Рудольф, еще не успевший отойти от предыдущей картины, вдруг обнаружил себя на сцене с цветком в руках — не тем, что был в постановке, белым, а с розовым, что подарил ему Фишналлер. Он тоже там был. Вальяжно сидел теперь на красном пятне дивана и лениво вслушивался в гам безликой толпы, средь которой Рудольф мог выцепить только одного — того, кого неожиданно застал в коридоре рядом с Фишналлером. Уже там, во сне, он понял, к чему ведет эта аналогия. Там же ужаснулся. Там же захотел сбежать. Там же, стиснув камелию в потеющих ладонях, опустился рядом с диваном, вторя все той же безликой толпе. Сон завертелся, и более он ничего не помнил. Пятница прошла скучновато, хотя книга несколько и скрасила это впечатление. Пару раз, в рабочих перерывах зайдя включить ее вновь, Рудольф видел на верхней строчке в последних прослушанных какой-то криминальный подкаст и едва удерживался, чтобы вместо Кинга не послушать его — было до странного интересно, чем так увлечен Фишналлер. Рудольф хотел спросить об этом в субботу, но запамятовал. К шести часам, когда долгий путь от метро остался позади, голову его уже занимала дослушанная книга. И пусть многое в ней показалась Рудольфу если не странным, то требующим разъяснений, обсуждением он горел так же, как и в первый раз. И таким же образом собирался молчать — Фишналлер и профессор, думалось ему, смогут обговорить и объяснить все и без его жалких попыток вклиниться. Первым делом, застав новый спор Герхарда с Мартой, Рудольф всучил должок в десять евро Фишналлеру, и тот предательским образом испарился на добрых пятнадцать минут, оставив его сначала слушать глупые препирательства о бездарной любовной линии, а после отвечать на вопросы импровизированной викторины о пилотировании. Больше, чем сам Рудольф, ею остался недоволен Герхард, лишившийся последних крупиц женского внимания. Фишналлер вернулся с крупной коробкой кексов «Баттенберг» и состроил недоуменное лицо, когда Рудольф заметил на ней не отклеенный ценник. Ровно десятка. Мог бы хоть постараться скрыть. Хотя кексы были более чем вкусные. Может, именно поэтому Рудольф и не бузил. Он так и молчал, пока все то спорили о странном описании Киры, то сходились в мыслях о том, что сцены в подвале или у озера были жуткими. Лишь изредка кивал, когда случалось заговорить Фишналлеру, да пару раз поддакивал, припоминая собственный мороз вдоль позвоночника в нескольких сценах. Рудольф не любил пугаться, но этот страх в какой-то мере пришелся ему по вкусу. По большей части потому, что боялся он того, что было у него в голове. А там ведь еще недавно ничего не бывало. Едва все закончилось, как Рудольф уже пожалел, что решил оставить роль молчуна. Быть может, если бы он включился, разговор продлился бы дольше. Да и Фишналлер, казалось, вновь бы не упустил возможность развернуть лекцию. А так выходило, что домой добраться Рудольф должен был гораздо раньше намеченного часа на сон, а значит пустота снова грозила навалиться со всех сторон. У него даже не было новой книги, чтобы ее занять. Фишналлер вызвался проводить его до метро. Может, потому что заметил смятение. Может, просто чтобы не упустить возможность прилипнуть листом. Он быстро попрощался, перекинул через голову лямку почтальонки и пристроился к сдержавшему порыв выругаться Рудольфу. И только на улице уже уведомил о своих планах. Первое время после молчали. Фишналлер крутил головой, разглядывая ряды лип и ярко-оранжевое небо с последними проблесками заходящего солнца, а Рудольф не мог понять, отчего ему это нужно — будто бы закат не случается каждый день, а деревья не встречаются везде и всюду. Хотя для него, пожалуй, всякий куст был особенным. Теперь Фишналлер снова походил на щенка. В нем не осталось и капли того странного, пугающего своей необъяснимой суровостью человека, вдруг объявившегося посреди представления. Даже можно было подумать, будто это выдумка. Не мог его по-кошачьи урчащий голос звучать так, как звучал в машине. Не мог столь молодой человек пышать той диктаторской аурой. Но Рудольф помнил. И помнило его предчувствие — то, что выработалось по ту сторону континента, то, что помогало не попасться под горячую генеральскую руку. — Уже придумали, чем займетесь до вторника? — спросил вдруг Фишналлер. Рудольф едва не запнулся от неожиданности. — Нет, — признался он. — Наверное, ничем. — Я бы сказал, что ничего — это даже хорошо, но зная вас… Предположу, что в вашем случае это в прямом смысле ничего. Фишналлер быстро улыбнулся, словно бы извиняясь за эти слова. Рудольф заставил себя для вида закатить глаза. Далекий отзвук обиды лишь секунду звучал внутри. Он знал, что это правда. «Ничего» для него буквально было ничем. — Вы могли бы взять новую книгу в приложении, — предложил Фишналлер, заметив, как посуровело его лицо. — Вся литература мира, расфасованная по подборкам, в ваших руках. А если и это не поможет… Он совсем ненадолго замолчал, и взгляд заблестевших пасмурно-серых глаз его забегал от деревца к деревцу, словно на кронах их рассыпались буквы. Рудольф недоуменно нахмурился. Обычно в поиске нужных слов Фишналлеру не было равных — болтал он так, что уши бы и мертвый заткнул. — Если не поможет, — нашелся наконец он, и блеск сменился вспыхнувшим пламенем, — то можете в понедельник составить мне компанию на курсе по гончарному мастерству. — Опять курс? — цыкнул Рудольф раньше, чем с языка сорвался предательский возглас радостного облегчения. — Ну а что? Я люблю учиться разному. Да и… как бы это объяснить. Знаете, при профессии вроде моей со временем истощаешься, как бы выжимаешь себя досуха, а наполниться удается только таким, новым. Можно работать и вхолостую, но так и до петли недалеко. Фишналлер показательно вздернул бровь и как-то нервно провел обеими ладонями по предплечьям. Рудольф глянул на них мельком, отмечая, как забавно выглядят сейчас, в таком освещении, оставленные кошками царапины — теперь то́чно тигриные полосы. — Напишите мне время и адрес этого вашего курса, — все же сказал Рудольф, когда собравшийся мысленный консорциум уступил вопящему новичку средь привычных въевшихся в подкорку эмоций. — Я еще подумаю. Может, и приду. Фишналлер засиял едва ли не ярче фонарей. А после, активно закивав, зачем-то сунулся в почтальонку. Еще мгновение, и Рудольф уже глядел на бело-салатовую обложку добротного издания «Мешка с костями». — В библиотеку, — пояснил Фишналлер. — Вы смогли дослушать книгу, и это даже более чем хорошо — значит, с аудиовосприятием у вас все отлично. Некий показатель хорошей концентрации и активной фантазии… — Вы опять хвалите меня, как собаку, — вставил Рудольф в образовавшуюся короткую паузу. Фишналлер на мгновение шутливо осклабился. — Вам повезло, что я не дерусь, герр Хюртманн, потому что подзатыльник за неуважение и перебивание я вам с удовольствием сейчас влепил бы. Он сверкнул на него напускно гневным взглядом и тут же снова сделался улыбчивым. И Рудольф вдруг тоже зачем-то улыбнулся. Кажется, ему нравилось, как язвит этот горделивый сурикат. Удивительное открытие. — Я решил, что визуальное подтверждение прочитанного хорошо скажется на вашей самооценке и вырабатывающейся привычке, — продолжил Фишналлер. — Я бы советовал вам еще завести табличку в записной книжке или вроде того. Можете даже… О, вот, возьмите. Я утром ее купил, хотел для помарок к экзаменам использовать. Вряд ли бы что написал, конечно. У меня всегда так — накуплю блокнотов, а пользоваться жалко. Красивые ведь. Он смущенно пожал плечами и вынул из сумки похожий на книжечку плотный блокнот с шелковым ляссе и золотой векторной лисой на белоснежной обложке. Рудольф, глупо стоящий у станции теперь с двумя непрошенными подарками в руках, готов был просверлить в Фишналлере дыру. И еще больше злился, понимая, как нагло тот это игнорирует. — Я обычно пишу год, номер прочитанной за него книги, оценку по десятибалльной шкале и пару заметок о впечатлениях. Вы вольны сделать по-другому, просто делюсь. Это поможет не унывать в дни безделья — эдакое подтверждение, что бездельником вы все-таки не являетесь. Он одарил его широкой улыбкой и, взглянув на болтающиеся по запястью электронные часы, совсем уж карикатурно ойкнул. Рудольф только тяжело вздохнул. Сейчас Фишналлер скажет, что ему срочно нужно идти, и не позволит вставить и слова возражения против этих подачек. Поступил ли он именно так? Разумеется. Советом Рудольф воспользовался, пусть ему тоже писать в столь красивый блокнот было жалко — почерк его никогда не отличался аккуратностью и походил на фармацевтические рецепты. И все же, поколебавшись с пару секунд, Рудольф решил, что неразумно будет трястись над блокнотом, со временем такой глупой трусости грозившим превратиться в очередной пылесборник. А потому вскоре уже сидел за столом и пытался вспомнить все, что успел подумать или услышать о «11.22.63». Он не отступил от системы Фишналлера ни на шаг, сочтя ее наиболее разумной. Да и стал бы предлагать он что глупое? Вот говорить — вполне. Но делать… Рудольфу казалось, что там, за налетом этой раздражающей радости, Фишналлер еще умнее, так что противоречить ему не стоит. Выйдет только хуже. Под отмеченным годом он выстроил целую таблицу из впечатлений — тех, что помогли сформировать дебаты на первом книжном клубе. Отдельно вынес фразу Фишналлера про несуразность изменений времени, уменьшившимся почерком запечатлел пару фраз Марты насчет Сейди. Потом, пропустив строку, взялся за «Мешок с костями». Он даже полистал книгу, нашедшую свое новое место на намедни пустой полке рядом с первой, словно бы хотел из страниц выудить новые воспоминания. Подумал. Переварил все, что было сказано пару часов назад. Подумал еще. И наконец в новой строчке неровной линией написал: «Испугало, как монстрами оборачиваются люди. А монстры — людьми. Испугало тем, что напомнило». Может, то было голословно. Но более чем его устроило. После, поставив последнюю точку, Рудольф через дробь вписал оценку в семь из десяти и довольный отправился спать. Утром, едва успел открыть глаза, он сунулся за телефоном. Верхняя строчка приложения опять светилась подкастом — в этот раз про какого-то Мольера. Рудольф осекся, вбил в поиск, рассудил, что до такого пока не дорос, и вернулся обратно. Впереди были пробежка и последующая тренировка, а ему не хотелось терять и минуты. Тишина наравне с пустотой уже подступали к постели, и Рудольф все отрывистей листал список оставленной Фишналлером подборки. Он решил подсадить его на Кинга — вот какой вывод сделал Рудольф. Он поглядел аннотации к первым трем попавшимся. Две пришлись по вкусу. Одна показалась слишком похожей на «Мешок». И до Рудольфа еще не скоро дошло, что впервые за многие годы в голове его выстроилась цепочка интересов. Он хоть и понемногу, но начинал понимать, что ему нравится. Вместе со странной, словно бы разжиженной радостью это принесло страх. Иррациональный, далекий от человечества, такой, какой, пожалуй, испытывает первобытный зверь при виде огня. Рудольф качнул головой, стараясь вытянуть себя из этих мыслей, быстро свернул подборку и зашел в избранное, желая лишь подглядеть, чем на досуге развлекается сам Фишналлер, когда подкасты наконец начинают ему надоедать. Он так и не знал, что ему нравится. То есть… Нет, знал. Точно, знал ведь. Рудольф едва не шлепнул себя по лбу, припомнив первый разговор в минувшем июле. Фишналлеру нравился Булгаков. Но отчего? Напряженный взгляд уперся в белесые строчки. Выдался неплохой случай узнать. Рудольф включил первое, что показалось знакомым — «Мастера и Маргариту», — а после отправился готовить завтрак. И опять впервые за гигантское количество времени подошел к тому со всей ответственностью. Никаких более широченных кубов огурца. И даже чай соизволил подогреть, не став по старинке запивать все водой. Пробежка, оставшаяся в воспоминаниях смутными очертаниями улицы, ознаменовалась звякнувшим уведомлением. Завороженный языком повествования Рудольф не разу различил его сквозь размеренный голос диктора, а заметил лишь после того, как полез ставить паузу, чтобы сходить в душ. Высветилось имя Фишналлера вместе с грустным смайликом в начале сообщения. И снова, как и утром, Рудольф ощутил странный отголосок счастья. Только вместо страха пришло раздражение. И все это вместе было немного понятней. Он не должен был радоваться, что пишет этот придурок. Но радовался. И даже телефон едва не уронил, стараясь скорее разблокировать экран.

«Профессор уезжает в Кельн по работе. Следующую субботу проведем без эля. Герхард разбит»

Дискомфорт кольнул щеки больше обычного. Рудольф услышал странный звук и тут же зарделся, поняв, что то был смешок. Такой, какой обычно издают школьницы перед понравившимся парнем. До противного глупый. Обгоняя уже начавшее проклевываться грустное сожаление, телефон завибрировал вторым сообщением:

«Надеюсь, вы не столь наивны, чтобы думать, будто это значит, что я оставлю вас в покое. Стратегический план на субботу уже выработан. Но я буду держать его в строжайшем секрете. Можете даже пытать — не выдам»

Звук повторился. Рудольф тут же сжал челюсти, отыскивая ванное зеркало, чтобы уничижительно смерить взглядом того идиота в отражении. Придурок есть придурок. Пусть даже очень умный. Нельзя так реагировать на его глупые шутки. Внутри этой деланной, почти искусственной злости, словно в скорлупе, крылось другое. Чувство забытое, слово — потерянное. И все же Рудольф сумел найти ему определение. То был… азарт. Настоящий, какой испытывал он в далекой-далекой молодости. Сначала хотелось фыркнуть на такую формулировку Фишналлера, но после дошло, что действительно интересно, что такого он удумал на субботу. И уже даже не волновало, что им вновь придется свидеться. Можно сказать, это вызывало даже… облегчение. Фишналлер, если опустить вообще все, в итоге оказывался полезен хотя бы в одном — общество его по итогу оборачивалось хорошим крепким сном.