Дождь в июле

В понедельник Рудольф догадался захватить на работу сменную одежду. Август выдался жарче предыдущих месяцев, так что излюбленной кожанке грозила участь пылиться в шкафу до хотя бы середины сентября. На смену ей пришла просторная черная футболка, оставшаяся, кажется, еще с академии. Но даже к ней Фишналлер умудрился придумать парочку дурацких комплиментов. — Она вас молодит, — сказал он, встретив Рудольфа у входа. — И стройнит. Хотя вы и так стройный. Несмотря на только что отправившуюся в урну сигарету, пахло от Фишналлера приятно — свежестью и цитрусами. Рудольфу даже подумалось, что аромат этот холодит, как газировка в жаркий день. А вот от него самого, пожалуй, несло только топливной отдушкой, пропыленным асфальтом и выветрившимся дезодорантом. Фишналлер провел его по длинным коридорам какого-то индустриального здания, со временем джентрификации ставшего пристанищем для всевозможных курсов, и почти торжественно продемонстрировал некрупную вывеску гончарной студии. Рудольф недоверчиво глянул на столпившихся за стеклянными дверями людей и едва удержался, чтобы не отступить на шаг. Дискомфорт, стабильно появляющийся от вида толпы, стал волнами подкатывать к горлу. На поверку все было не так плохо: лофтовое помещение оказалось достаточно крупным, чтобы там нашелся упрятанный за забитый инструментами стеллаж незанятый угол. Но Рудольфу все равно пришлось нервно постоять среди прочих, пока Фишналлер обменивался любезностями с миловидной преподавательницей. И вновь, как и с официанткой в кафе во вторую встречу, у Рудольфа появилось четкое ощущение, будто бы он с ней флиртует. Только теперь со знанием опыта можно было сказать, что так Фишналлер общается со всеми. Включая даже его самого. Рудольф разглядывал перфорированную панель с подвесными цветочными горшками, пока Фишналлер хозяйничал у самых дальних столиков. Те показались Рудольфу удивительно маленькими, хотя то, пожалуй, была вина заскорузлых воспоминаний о гончарстве из школьных учебников по истории средневековья. Вряд ли в нынешнее время могло понадобиться нечто настолько громоздкое. На овальных столиках вполне умещался и круг, и наполненная водой чашка с губкой. — Должен вас предупредить, — заговорил Фишналлер, снимая кольца, — что до росписи и глазирования как до луны пешком. Придется прийти во второй раз. — Удивительная расчетливость. Рудольф цыкнул, с секунду поглядел на тщетные усилия вывернуть руки и взялся помогать ему завязать узел холщового фартука. Фишналлер состроил недоуменное лицо. — О, я не настолько умный. Честно сказать… — Он замялся, глядя на то, как Рудольф справляется со своим фартуком, и уже знакомый с подмостков оперы странноватый блеск озарил его взгляд. — Вообще-то, я вчера весь день потратил, чтобы найти гончарный курс именно на сегодня. — В смысле? Вы… — Я наобум брякнул про него в субботу. — Он развел руками и побыстрее занял место за своим столиком. — Просто в голову пришло. Решил, что нельзя давать вам скучать в понедельник. Пришлось даже отменить пару встреч. Рудольф поморщился, то ли раздраженный, то ли довольный этим уточнением, и сам сел за круг. Преподавательница, одарив Фишналлера заискивающей улыбкой, оставила им два округлых куска глины и продолжила шествие к прочим немногочисленным местам. И только после Рудольф отметил: — Надо было не приходить. Хоть немного порадовался бы, как бездарно спустились в унитаз ваши усилия. — Я бы пригласил сюда Марко, откажись вы приходить. Фишналлер вперил в него серьезный взгляд, и призрачная дымка будто бы снова стала потрескивать по контуру его порозовевшего лица. Аккуратная бровь издевательски выгнулась. — Что? Не только вы умеете обидными словечками раскидываться. — С чего вы взяли, что мне обидно? — Рудольф хотел было закатить глаза, но быстро понял, что сморозил. — Ладно. Да, глупый вопрос. Цвет глаз поменялся? — Губы дрогнули. — Фишналлер коротко осклабился. — У вас было такое же выражение, когда я отверг вашу помощь в машине. — Вы сказали об этом не заговаривать. — Вам. Я сказал об этом не заговаривать вам. Про себя я такого не говорил. Что позволено Юпитеру, герр Хюртманн… Выражаясь вашими же словами. Он ехидно ухмыльнулся и, прерывая едва открывшего рот Рудольфа взмахом ладони, вежливо указал на вставшую в центре преподавательницу. Обещания вылепить из глины гроб пришлось приберечь на потом. Рудольф постарался запомнить все из этого короткого ликбеза, чтобы после не пришлось дергать Фишналлера. Просмотренное уйму лет назад «Привидение» со Суэйзи четко дало понять, что при работе с глиной с другими людьми лучше не соприкасаться, чтобы все не ушло в эротическую сцену. Хотя никто не предупредил, что и в одиночку процесс этот будет смотреться… неправильно. Краем глаза он посматривал, как центрует глину Фишналлер, и сам все больше пачкал смоченные руки, осторожно давя на педаль. Пилотировать, думалось, в разы легче, чем высчитать приемлемый уровень нажатия. Да и нервов в небе поменьше тратится. А вот ощущения… Сравнивать было глупо, но удовлетворение, впервые испытанное Рудольфом на учебном полете, вполне могло посоревноваться с тем, что почувствовал он, когда только что твердый кусок глины стал податливо тереться о ладони. Он так увлекся этим странным, сначала шершавым, а после гладким, словно выброшенная волной галька, ощущением, что позабыл о самом главном — о том, что вообще собирается лепить. Просто колбаску? Неполый бидон? Куб? Плевать было, что выйдет — так увлек процесс. И все же Рудольф хотел бы, чтобы у него был повод и впрямь прийти во второй раз. А для этого стоило немного напрячь воображение. Он в варварском порыве сплагиатить пробежался взглядом по остальным, и сознание его как бы невзначай отметило странную закономерность: все сидели в основном по парам. Судя по виду, супружеским. Или же очень к тому близким. Лишь одна неформального вида девчонка отмежевалась за противоположный стеллаж и теперь консультировалась с преподавательницей. В остальном же до укромного уголка долетал до зубовного скрежета романтичный щебет. И Рудольфу срочно захотелось поцапаться с Фишналлером снова. Он поглядел на него, подыскивая повод съязвить. И вот тогда-то и выяснилось, что кинематограф восьмидесятых его не всему научил. Не было ни приглушенного света, ни уединенности момента, и даже играющая из запрятанных под потолком колонок музыка наталкивала исключительно на энергичную разминку, но Рудольф все равно в сосредоточенном виде Фишналлера различил то, что различать был не должен. Бледные аристократичные пальцы его, блестящие от воды и измазанные прилипшей глиной, последний раз обвели гладкий цилиндр и медленно утопли в центре, расширяя образовывающийся круг. После коснулись стенок, волной выгоняя их вверх — сделали так дважды и трижды, пока не образовалось нечто вроде бутона. Обогнули верхушку, сужая горлышко. Аккуратными, почти нежными поглаживаниями стали клеить лепестки к низу, пока не осталось никаких стыков. А Рудольф все так и сидел, чувствуя трение глины о ладони, и не мог отвести взгляда. — Я ценю ваши внимательность и попытку сделать балку, но стоит все же взяться за что-то иное, — улыбнулся Фишналлер, ни на секунду не отвлекшись от получающейся вазы. Зардевшийся Рудольф всерьез задумался, если ли у него глаза на висках. — Помощь нужна? — осведомилась мгновенно нарисовавшаяся рядом преподавательница, с сочувствием поглядев на несуразную фигурку на его столике. — Нет, спасибо, — Фишналлер улыбнулся и ей, и так завороживший Рудольфа момент окончательно треснул. — Это он с виду кривоват, а задумка там великая. Послышался короткий смех, и Рудольф наконец смог выдохнуть спокойно. Ненадолго, правда. Фишналлер, отпустив педаль, в одно движение прокатился на колесиках табурета к нему и взялся возвращать глине былой вид куба. — Вы ведь придумали? — спросил он, удобства ради устроив локоть на его бедре. Рудольф решил, что неразумно его сгонять, хотя захотелось жуть как. — Нехорошо будет, если вы все же решили делать балку. Хотя… Учитывая будущую десятку ваз и одну тарелку такая задумка и впрямь великая. Или хотя бы неординарная. Фишналлер подбадривающе улыбнулся через плечо, и Рудольф почти инстинктивно ответил тем же. Сознание его вновь погрузилось в мглистую киношную дымку, а взгляд сосредоточился на столике, где пальцы с неприличным видом снова вторглись в центр глины. — Герр Хюртманн? — позвал Фишналлер и надавил локтем сильней, чтобы он убрал ногу с педали. — Земля вас вызывает. Я могу сделать все за вас, но мне все же хочется, чтобы у вас остался памятный самодельный сувенир. Рудольф проморгался. Обуявший его смутно знакомый жар отпрянул. Вновь зазвучала активная музыка, притупленные голоса вокруг замешались в единую кашу. Дымки не было. Сверху ярко светили индустриальные лампы. Пришлось долго вспоминать, как ворочать языком. — Конечно. Я… хотел бы сделать кружку. — Ну, тогда моя помощь не нужна. Тут легче легкого. Потом приделаем ручку отдельно. Больше не смею вас смущать. — Смущать? Фишналлер еще раз улыбнулся и вернулся на свое место. Похожая на распустившуюся лилию ваза его медленно возобновила ход. Рудольф почувствовал, как горят кончики ушей от далекой, но крайне очевидной догадки. — Вы краснее томатов в оранжерее Марты. Простите. Надо было уточнить, прежде чем касаться вас. Я постоянно забываю, что вы еще не слишком охочи до физических контактов. — Не сказал бы. Рудольф передернул плечами и почти впился в глину, стараясь отогнать опротивевший морок. Щеки и впрямь пылали. А в животе было такое чувство, будто он не ел с сутки. И как он мог не заметить этого раньше? Что до слов Фишналлера… Сейчас, всерьез раздумывая над этим, Рудольф сказал бы, что прав он лишь немного. Может, он и впрямь проявлял себя как тот, до кого нельзя дотрагиваться и пальцем, но в самом деле прикосновения казались ему более чем приятными. И, самое главное, важными. Когда-то это было неотъемлемой частью его общения. Пока не стало казаться, будто каждый, кто даже мимолетно хлопает его по плечу, помышляет лишь о том, как бы причинить ему боль. — Аккуратнее с такими словами. — Фишналлер дурашливо закачал головой, и вихрящиеся белесые волосы спали ему на виски. — Иначе все следующие встречи будут начинаться исключительно с крепких мужских объятий. Я липну как кот дворовой, если разрешить. — И много кто разрешает? — Вы точно это хотели спросить? Именно «много кто» или там было другое слово, прежде чем вы поняли, как странно оно звучит в контексте? Фишналлер расплылся в хитрой лисьей ухмылке, и Рудольф почувствовал, как жар смущения сворачивает на полпути обратно. Да, придурок, спросить хотелось иначе. И да, звучало бы это странно. Даже… неправильно. Ужасно неправильно. А потому Рудольф был готов свернуть ему шею за эту чертовую догадливость. — Да, — со все той же ухмылкой продолжил Фишналлер, и глаза его горели подозрительным пламенем, — Марко разрешает. И Марта. И даже Герхард порою не против. У профессора не спрашивал — стыдно. Я ее как наставника воспринимаю, а такого рода уважение с интимностью мало совместимы. — Интимность — неподходящее слово, не находите? Рудольф вскинул брови, ненадолго отвлекаясь от расширившейся кружки. Теперь та больше походила на бассейн, но его это вполне устраивало. Если и пить чай за книгой, то только в таких объемах. — Не нахожу. Интимность не всегда упирается в сексуальность. Бывает интимность дружеская. Вероятно, и уважительная в самом деле тоже, но я для того недостаточно развит. — Звучит очень странно. Что-то из разряда свободных отношений. Либеральная му… Рудольф осекся, и Фишналлер не смог сдержать смех. Пугающая мысль. И словно бы… старая. Она уже когда-то была внутри и теперь откопалась, как драгоценность среди хлама на чердаке. И Фишналлер это тоже явственно видел. А потому быстро перестал смеяться и, пусть голос его и звучал по-прежнему весело, заявил: — Боже, да вы консерватор. Занятно. Мы смахнули пыль, и у вас оказалась политическая позиция. Глубже даже страшно копать. — Быть против промискуитета — не значит причислять себя к консерваторам, — поправил Рудольф, все дальше закапываясь в чердачную пыль. — И да, герр Фишналлер, я знаю такое умное слово. Можете не гладить меня за это по головке. — Я бы и не смог, у меня же пальцы в глине, а портить ваши замечательные волосы не хочется. — Он лукаво улыбнулся, и пришлось закатывать глаза, чтоб неповадно было. — И я поспорю с вами насчет промискуитета. Свободные отношения им не являются. Это куда более обширное понятие, чем… распутность, скажем. — Вы что, состоите в них, да? — хмуро уточнил Рудольф. — Нет. Я бы не назвал это отношениями, точнее. Но со стороны может показаться и так. Захотелось фыркнуть, но Рудольф сдержался. Надо же, хоть до чего-то он догадался сам. Хотя лучше бы и не догадывался, право слово. Стало несколько противно. То ли за себя, то ли за Фишналлера. Воцарилась недолгая тишина. Рудольф сосредоточился на глине, на том, каким удивительным образом простой кусок за пару мгновений превратился в подобие настоящей кружки, и лишь после, собравшись с мыслями, проговорил: — Я считаю неправильным начинать отношения в таком формате. Это же… про двоих. Если не хочется зацикливаться на одном человеке, можно просто не усложнять. Такое повсеместно практикуется. Отношения — слишком хорошее и весомое слово для такого рода глупостей. — Именно поэтому вы ни с кем не встречаетесь? Фишналлер одарил его нечитаемым взглядом, и в голове будто обухом ударили. Рудольф сжал челюсти, чувствуя, как буграми проступают желваки, и съязвил раньше, чем успел подумать: — Именно поэтому вы не называете те свои интрижки отношениями? Не хотите напоминать себе, чем закончились предыдущие? Вид Фишналлера мгновенно переменился. Только что веселое кошачье лицо его сделалось бледным и хмурым, как у греческой статуи, а глаза недобро потемнели. Он выпрямился, хрустнул шеей и холодно отчеканил: — Ваша кружка готова. Я принесу леску и салфетки. Притихший Рудольф уже сто раз успел пожалеть, что вообще открыл рот, когда он медленно поднялся, неспешно вытер руки и, понизив голос до совсем пугающего хрипящего полушепота, продолжил: — И в следующий раз, герр Хюртманн, старайтесь держать порывы такого рода при себе. Вы хороший человек, а я не могу отвечать за себя в гневе. И вы понимаете, к чему это может привести. Знаете, как дети в порыве ярости разрушают только что построенный песочный замок? Вы и есть песочный замок, герр Хюртманн. Зыбкий и крайне уязвимый. Фишналлер повел бровью, отбросил полотенце и зашагал к преподавательнице с видом отчитавшей хулигана учительницы. Рудольф потупил взгляд в глину, последний раз провел перемазанными пальцами по бортикам, словно хотел уцепиться за те места, которых касался Фишналлер, убрал ногу с педали и тоже потянулся за полотенцем. Чувство, обуявшее его тут же, показалось знакомым. Кажется, нечто такое он испытывал, когда его ругал отец. Воспоминания были смутными, жесткое лицо его давно стерлось из памяти, остался только голос и холодная, почти обжигающая безразличием интонация. И даже этого сквозь года хватало, чтобы испугаться. — Я лучше пойду, — тихо сказал Рудольф, едва Фишналлер остановился рядом. — Пусть будет чашка. Он не злился на него. Не мог. Картинки прошлого вернули Рудольфа в то омерзительное, липкое чувство оцепенения, что всегда испытывал он при виде разгневанного отца. Рудольф ощущал себя псом, на которого посреди улицы кричит хозяин. Не мог позволить себе кусаться. И даже лаять было под запретом. Он споро снял фартук, зачем-то кивнул удивившейся преподавательнице и быстро вышел за дверь, надеясь не заплутать в бесконечных коридорах. В смятении замерший Фишналлер нагнал его один лишь поворот спустя. — Простите. Он дернул его за широкий болтающийся рукав футболки, словно ребенок, потерявший родителя в толпе. Рудольф нехотя остановился, поглядел на пустынные пейзажи коридора по обеим сторонам и постарался сосредоточиться на рекламе веганского ресторана. — Я… правда себя не контролирую, когда до такого доходит. Это… это от отца. — Фишналлер нервно провел по волосам и стал неконтролируемо сжимать кулаки, будто собирался с кем-то драться. — Цепляюсь за свою злость и изо всех сил пытаюсь сделать больно, чтобы больно не было мне. Мне так жаль. Он с надеждой поглядел на Рудольфа и тут же сник, заметив, что взгляд его так и не оторвался от рекламы. Отступил на шаг. Обессиленно сел на низкую лавку у стенки и опустил голову на ладони. Голос его, претерпев новые изменения, звучал не громче шелеста листвы в безветренный день. — Я… Черт. Это не должно было быть сложно. Вы ведь уйдете, если будет. Надо было быть веселым. Это вас раздражает, но… хотя бы не ранит. Рудольф нахмурился. Как странно то звучало… В нем не было этого «дара предвиденья», коим так щеголял Фишналлер, но даже без него Рудольф явственно различил живую, упрятанную ото всех боль в этих словах. Такую очевидную. Такую… знакомую. Он опустился рядом и нерешительно коснулся плеча осунувшегося Фишналлера. В машине он убрал его руку, но теперь горячечно уложил поверх нее свою, и Рудольф едва не вздрогнул от ее холодности. — Уже не раздражает, — проговорил он тихо и постарался улыбнуться. — Ну, может, чуть-чуть. Фишналлер через силу усмехнулся. Острота лица его притупилась. Светлые брови больше не кренились к переносице. Темнота в глазах сменилась нездоровым блеском. Он долго молчал, глядя то ли в стену, то ли сквозь нее, а Рудольф так и не решался убрать руку. Это было как держать бабочку. Одно движение — и она упорхнет. — Поздравляю с первым серьезным конфликтом, — сухим от напряжения голосом выдал Фишналлер, последний раз провел по жилистой ладони и вновь за запястье спустил ее с плеча. — Хотите после сходить в кафе? Я видел тут одно. На вывеске было написано, что сегодня подают черничный пирог. С хорошим кофе должно быть замечательно. — Опять едой хотите сгладить углы? — догадался Рудольф. — Наверное. — Фишналлер улыбнулся ему в ответ и несколько секунд раскачивался из стороны в сторону, как заскучавший ребенок. — Вы не злитесь на меня? — А есть смысл? Все равно же не отстанете. Рудольф поглядел ему прямо в глаза, и губы его отчего-то снова тронула улыбка. Фишналлер приосанился, будто довольный этим замечанием, и, поднимаясь, галантно подал руку. Рудольф лишь на мгновение коснулся предплечья, ощущая под пальцами шершавость шрамов. — Зрите в корень. Ладно, идемте приделаем вашей чашке ручку. Жалко будет потерять такую красивую работу. — Перебарщиваете с лестью. — Неправда. — Фишналлер пихнулся плечом, и Рудольф едва не отлетел в стену от неожиданности. — Для новичка у вас замечательно получилось. Я в свой первый раз сначала проделал сквозную дыру в кружке, а потом слепил из нее вздыбившуюся волну. — В ваш первый?.. Но вы же… — Никаких вопросов. Думайте о черничном пироге. Фишналлер ехидно рассмеялся, снова толкнул его в сторону и скользнул в студию раньше, чем Рудольф успел возмутиться. Да и не так уже и хотелось. Вновь вернувшаяся в Фишналлера сущность шкодливого кота успокоила его, и до самой ночи Рудольф не вспоминал о том лишь немного омрачившем день пятне.