Дождь в июле

Дождаться окончания рабочего дня во вторник оказалось той еще задачкой. Рудольф, вместо пустых прогулок теперь отдыхающий под голос диктора на принесенном Йонасом складном стуле у курилки, каждые пять минут проверял телефон в надежде, что время сжалится и ускорит ход хотя бы немного. Чуда, разумеется, не происходило. Он послушал уже треть книги и в понедельник даже, попросив вопреки уговорам вызванного Фишналлером водителя остановить у букинистической лавки, потратился на иллюстрированное издание. Тоже в библиотеку. Пусть маленькая, упрятанная на верхнюю полку некогда пустого стеллажа у телевизора, она уже радовала глаз. Фишналлер оказался прав и в этом — видя ее, Рудольф вспоминал, как многое сделал за каких-то полтора месяца. Позже, через неделю, когда муфельная печь и время выполнят свое дело, в эту коллекцию сулила прибавиться и кружка. Было странно осознавать, с какой охотой тянуло вернуться к ее росписи. Рудольф рисовал разве что отметки на картах, а теперь всерьез собирался взять в руки кисти и… сделать что-нибудь. Что — пока не приходило ему в голову. Хватало и желания. Потому что раньше не было и его. И Рудольф был уверен, что еще немного, и он соберет полный набор. В здание с похожими на офисы комнатами он буквально влетел, различив за широкими прозрачными дверями привычно яркую шелковую рубашку Фишналлера. Лишь после замедлился, отряхнулся от невидимой пыли и напустил на себя скучающий вид, чтобы этот подлый кошак не смел острить. Вышло так себе, потому что дикий блеск в глазах ничего бы не спрятало. — Сегодня прямо-таки точно обещаю вам сувенир, — заявил Фишналлер, приветственно хлопнув его по плечу. Рудольф расценил это как прощупывание почвы к тем самым «крепким мужским объятиям». — Даже не придется ждать неделю. Правда, есть вероятность заработать судорогу в руках. Но это ничего. Не все обязательно делать сегодня. Можно забрать и доделать дома. Светлая студия, куда завел он его, мало отличалась от гончарной в интерьере, а так названный им курс представлял собою скорее хаотичное сборище интересующихся, коим не нашлось места по домам, чем настроенную на серьезное обучение толпу. Главным отличием от домашнего хобби было то, что тут не наблюдалось проблем с покупкой ниток, пяльцев и прочего — все выдавалось на месте. Фишналлер первым делом занял дальний столик под лампой, аргументировав это тем, что у Рудольфа без достаточного света могут разболеться глаза, и стал пытаться собрать две некрупные рамы с плотными квадратами ткани. Рудольф глядел на это презабавное действо с несколько секунд, прежде чем сжалиться и взяться самому. Следом, отмахнувшись от подскочившего на помощь паренька, Фишналлер стал объяснять Рудольфу принцип работы с иглой с таким видом, будто орудовал ею с самого рождения. Ну, или бывал на курсах ранее. И что-то справедливо подсказывало, что эта догадка была более чем верной. — Согласны сделать наволочку? — спросил Фишналлер, расчертив на тканях два квадрата. — Я отмерил стандартный размер диванных подушек. К тому же на всякий случай взял услугу пошива, так что рисунок потом самостоятельно приделывать не нужно будет. — Какую услугу? — не понял Рудольф. — Э-э… Ну, тут в соседней комнате швейные машинки стоят. На тот случай, если кто-то отойдет от ковровой классики. Я глянул на сайте, решил, что пять евро — это не деньги, а красивые подушки никому не помешают. Так вы как? Или в вашей туманной обители таковых не водится? — Есть парочка. Так что… пусть будет наволочка. Рудольф прикусил кончик языка, чтобы не упомянуть, как все более и более неловко становится ему принимать такого рода подачки. Фишналлер наверняка бы развел из этого лекцию, а ссориться снова было глупостью. Пришлось стерпеть. — Так, смотрите, — заговорил Фишналлер, продемонстрировав Рудольфу экран с подборкой принтов на «Pinterest», — я поискал самые легкие, чтобы мы тут до утра не засиживались. К тому же из меня так себе художник, а это хоть перечертить смогу. Какой вам больше нравится? Рудольф, бросив мимолетный взгляд на тоже завозившуюся с маркерами и карандашами толпу, повнимательней всмотрелся в экран. Глаза разбегались от количества и разнообразия оттенков и форм, а потому, пожалуй, было логичным зацепиться за единственный черно-белый вариант — крупные коровьи пятна. Правда, едва Фишналлер успел оценить такой современный выбор, в голове уже завертелись давно и прочно проржавевшие шестеренки. Рудольф решил, что не будет ничего страшного в том, что он немного поменяет цвета. Оставив Фишналлера нацарапывать рисунок, он отошел к крупному стеллажу с мотками толстых акриловых нитей и ненадолго завис, разглядывая это буйство красок. Рудольф так успел привыкнуть к хмурости серого аэродрома и бесцветности собственной квартиры, что теперь вновь как завороженный лип к яркому. Интересно, различил ли эту тягу Фишналлер? Рудольфу думалось, что да. Теперь, оглядываясь назад, он видел, как руководствовался ею все эти недели. Когда выбирал книгу, когда останавливался возле рекламных стендов и даже когда брал подушку в кабинете Лене. И было так до приятного удивительно видеть, осознавать это. Внутри словно бы открылся шлюз. Рудольф вернулся с полными руками и, даже того не заметив, по вскользь брошенной просьбе Фишналлера зачем-то притащил желтый. Цвет этот привлек, но быстро забылся, затерявшись среди волнительных порывов нового дела. Скрипнул стул, поудобнее устроилась меж пальцев крупная, похожая на ручку игла, и удивительно хорошо начерченный принт вобрал в себя все внимание на последующие часы. Вставить нитку удалось только с помощью все мельтешащего поблизости паренька, и Рудольфу стало почти неловко отвечать на его все поступающие и поступающие предложения подсобить то тут, то там. Фишналлер только хитро улыбался и кидал неоднозначные взгляды то на него, то на Рудольфа, но так ничего и не сказал. И то, думалось, было к лучшему. — Хотите что-нибудь послушать? — спросил Фишналлер после, вытаскивая из почтальонки футляр с беспроводными наушниками. — Я видел, вы остановились на двенадцатой главе «Мастера и Маргариты»… Простите, я не смог отказать себе в удовольствии проследить. Он якобы невинно улыбнулся, поймав удивленный взгляд Рудольфа, и подтолкнул тому левый наушник. Пришлось выждать, прежде чем взяться за него, чтобы не выдавать вспыхнувшие радость с облегчением. Колонок здесь, в отличие от гончарной студии, не водилось. По-видимому, чтобы не мешать: кто-то уже смотрел сериал, лишь краем глаза наблюдая за рисующимся под руками ковром, кто-то вслушивался в подкаст, кто-то тоже делил наушники за музыкой. В первый раз воткнуть иглу оказалось трудновато. Рудольф боялся, что все испортит, что порвет или сместит ткань, что нитка выскочит. Сомнений набралось бы с ворох, который выставленным под солнце льдом растаял в первую же минуту. Рудольф сделал два тычка, убедился, что ткань не растворяется под руками, для успокоения потрогал края рамы и снова взялся за дело. И наконец время, так подло подставившее его на работе, совершило то самое чудо. В ушах приятными отзвуками лился сюжет, под приноровившимися пальцами с каждой минутой все больше сиял ярко-голубыми нитками задник наволочки, и Рудольф глубже и глубже погружался в вязкий кисель неги. Ощущение было столь странным и неописуемым, что после ему покажется, будто часы работы были сном. В голову словно ваты натолкали, тело расслабилось, как после долгой медитации, и только отголосок радостного азарта крохотными токовыми разрядами стегал по ладоням. Краем глаза Рудольф видел, как задумчиво улыбается Фишналлер, как острота лица его притупляется, как разом становится он взрослее и будто бы мужественнее, хотя при таком занятии эффект должен был быть обратным. Рудольф не понимал причин столь разительных перемен, пока в отражении некрупного зеркала по ту сторону студии не увидел себя. С такой же полуулыбкой, отчего-то теперь не колющей щеки, со ставшими будто бы мягче ранее тяжеловесными чертами. Дело было… в книге. В языке ли, в сюжете, в персонажах, в магии ли, что создавали они вместе — то было и неважно. Рудольф просто понял, отчего Булгаков вытеснил у Фишналлера Кинга. Понял, что ему нравится. Быть может, от того понял — лишь немного, настолько, насколько человек способен понять бесконечность вселенной — и его самого. Это правда было похоже на транс. На все тот же кисель, наводняющий все пространство вокруг. Рудольф не видел, но чувствовал, что каждый в этой комнате подвластен этому странному ощущению. Странному потому, что никогда ранее Рудольф бы и не подумал, что его увлечет вышивка. Пусть ковровая, да, но… девчачья. У мужчин — тем более его возраста — должны были быть другие интересы. И слова эти, за сегодня лишь раз пришедшие Рудольфу на ум, звучали отцовским голосом. А потому на фоне все чаще возникающего в голове голоса Фишналлера казались немыслимо глупыми. Они делали практически одинаковые в своих узорах наволочки. Рудольф заметил это лишь спустя полтора часа, когда закончил с доброй частью пятен. Фишналлер сделал небольшую паузу, отойдя за рафом в местный закуток кофейни, и работа его, доселе вполовину скрытая рукою, замаячила перед глазами всей красотой своих красок. Желтых и белых. Рудольф сначала усмехнулся. Так не поверил мысли, пришедшей ему на ум. Потом опустил взгляд в свою ткань. Нет, все-таки верно понял. Не сговариваясь, они решили, что по завершению подарят работы друг другу. И вопреки всему удивляло лишь то, как не вышло увидеть этого раньше. — Я снова вызову вам машину, ладно? — спросил первым делом Фишналлер, появившись с двумя стаканчиками в руках. — Время уже позднее, боюсь, на троллейбус или метро вы не успеете. Ну, если не хотите уйти прямо сейчас, конечно. Глупое было предположение. Рудольф определенно не собирался уходить. Более того — он не собирался даже вставать, пока не закончит узор. Желание наконец перевернуть ткань и поглядеть на итоговый результат таким сильным пламенем вспыхнуло у него внутри, что он даже не подумал отнекиваться от предложенного такси. Про наблюдение свое он тоже ничего не сказал. Решил дождаться конца, чтобы наверняка убедиться и не опозориться. Вдруг все же Фишналлер собирался оставить наволочку себе или подарить ее этому… Марко или как его там. Пусть уверенность Рудольфа была более чем сильна, смелости ему пока не доставало. Они послушали еще несколько глав, и Фишналлер, заметив, как часто в тике неудобства Рудольф стал поправлять наушник, быстро свернул сеанс совместного прослушивания и завел разговор о книге. И беседа эта, в львиной доле выдавшаяся односторонней, показалась Рудольфу даже притягательней субботних книжных клубов. Не нужно было отвлекаться на болтовню других и делать вид, что их мнение столь же важно. Звучало ужасно, но Рудольф ничего не мог поделать с этим убеждением — слова Фишналлера, несмотря на его личную придурковатость, казались ему самыми весомыми. — Я первый раз эту книгу лет в четырнадцать прочел, кстати, — поделился он, проклеивая задники готовых наволочек флизелином. — Ничего не понял, но… Скажем, следующие пару лет прошли под эгидой влюбленности в Воланда. Рудольф едва рафом не подавился, округляя глаза. Фишналлер коротко рассмеялся и, передавая наволочки все тому же пареньку, отмахнулся: — Не осуждайте мальчика за падкость на злодеев. Мне всегда нравились фактурные мужчины. Он снова улыбнулся, но теперь взгляд его сделался напряженными и быстро, как сканер, скользнул по онемевшему лицу Рудольфа. Тот и не знал, что думать. Мыслей было так много, но в рое их будто выключили звук. — О нет, на восьмую встречу мы докопались до вашей гомофобии, да? — с напускной шутливостью вздохнул Фишналлер и покачал головой. — Так и знал, что болтливость до добра не доведет. — Нет-нет, я… Я просто удивлен. Вы же… У вас же… Рудольф запнулся, будто кто-то вставил ему кость в горло. Будто кто-то запретил говорить то, что он хотел сказать. Тумблер — вот на что походило это ощущение. Только вот дотянуться до этого тумблера у Рудольфа не выходило. Фишналлер снисходительно улыбнулся: — Были отношения с девушкой? Не все делится на белое и черное, герр Хюртманн. Я в этом плане… серый. — Вот как… Рудольф качнул головой и постарался сосредоточиться на остатках рафа. Большая часть людей уже разбрелась, так что его позорное смятение не могло стать всеобщим посмешищем. Усмехнуться мог разве что Фишналлер, но он с начала этого разговора обрел уже знакомую ауру серьезности. — Видимо, мне придется вычеркнуть из планов любой физический контакт. Я буквально вижу, как вы начинаете перебирать все моменты, когда я вас касался, и думать, был ли в этом эротический подтекст. — Нет. Я… Давайте просто не будем об этом. Я забуду, и делайте, что хотите. Рудольф потер лицо, стараясь спрятаться от взгляда его внимательных бесцветных глаз. Вышло плохо. Фишналлер, жестом подталкивая его в сторону дверей в швейный зал, проговорил: — Не думаю, что забудете. Вы все очень хорошо запоминаете. — Он помолчал, убеждаясь, что Рудольф принял это маленькое словесное поражение. — Просто для собственного успокоения скажите, что вы гетеро, и мы и впрямь не будем об этом. Я не буду до вас домогаться, поверьте. Даже с моим уровнем тактильности это слишком. — Закроем эту тему, — едва не перебив, одернул Рудольф. — Ваша поспешность наталкивает меня на определенные мысли… — Герр Фишналлер! Договорились же. — …И ваша агрессия — тоже. Рудольф напряженно вгляделся во вновь заострившееся лицо. В Фишналлере не осталось и капли дурачества. Он был готов хоть на пальцах объяснять, что здесь к чему. А потому пришлось отступить. Тяжело вздохнув, Рудольф отчеканил: — Я не гей. Достаточно? — Вы говорите, что вы не черный, но серый ли вы — другой вопрос. — Вы подстраиваете желаемое под действительное, — проскрежетал он, укладывая руки на груди, будто своеобразный щит. Фишналлер непритворно удивился. — Отнюдь. Я ни разу не проявил к вам романтический интерес, с чего бы мне таким заниматься? Он поглядел на него в немом недоумении, и пришлось признаться себе, что это так. Единожды брошенная шутка про флирт не была интересом. Лишь способом его поддеть, вероятно. Фишналлер и впрямь не интересовался им в этом плане. И Рудольфу было от этого несколько… досадно. В том смысле досадно, в каком бывает не выиграть в походя купленную лотерею. Наверное. Много думать об этом Рудольф отказывался. — Знаете, в чем главная проблема гомофобов? — заговорил Фишналлер со всей серьезностью. — Они уверены, будто интересны каждому гею или бисексуалу, будто те сексуализируют их в той же мере, что и они — женщин. Они боятся, что тоже будут для кого-то объектом. Хозяин никогда не хочет на место раба. Они боятся, а потому забывают, что у всех есть предпочтения. Что какой-нибудь лысый и раздобревший на пиве Ганс с окраин Ганновера вряд ли будет интересен мужчине, увлеченному другими мужчинами. Вы, разумеется, не похожи на то, что я описал. Более того — я абсолютно уверен, что вы бы смогли привлечь внимание любого такого мужчины. Мои же вкусы отличаются. Хотя бы в плане возраста. И… практик. Но это подробности не для ваших ушей. Он снова снисходительно улыбнулся, и Рудольф так и не сумел выловить засиявшую ярче прочих мысль из бесшумного потока. Ту, что про возраст. Ту, за которой рисовалась терраса кафе. В остальном Фишналлер сумел его убедить. Хотя вряд ли убеждать надо было. Или наоборот… Рудольф был в таком смятении, что вновь лишился едва обретенной возможности распознавать собственные чувства. Но он не ощущал ни агрессии, ни отвращения, и этого, наверное, было достаточно, чтобы сделать вывод, что гомофобом он все-таки не был. И все же что-то поменялось в его восприятии Фишналлера. Что-то, докапываться до чего пришлось бы еще очень и очень долго. А потому Рудольф предпочел это пока оставить. — Кто начнет? — пространно спросил Фишналлер, вынеся из закутка до сих пор не вывернутые наволочки. — Не смотрите так, герр Хюртманн. Я еще в первый час понял, как забавно сошлись мы в планах. Но решил не говорить — подумал, что такой жест заставит вас назло сделать иначе. — В следующий раз решите просто не говорить, — попытался съязвить Рудольф, но Фишналлер только хохотнул. — И что значит «начнет»? Вещь у вас в руках. Вот и все. Дарю. — В таком случае спасибо. Мне очень приятно, что вы запомнили мой любимый цвет детства. И что решились на такой дружеский шаг. Это многое для меня значит. Рудольф закатил глаза. Еще бы медальку ему на шею повесил и хорошим мальчиком назвал, ей-богу. Он это делал не ради новой порции психологических нравоучений, а чтоб этому идиоту приятно сделать. Зря, видно. — А это вам. — Фишналлер протянул ему вторую наволочку. — Надеюсь, ваш дом теперь станет ярче. Жить в бесцветном мире несколько скучновато ведь, не находите? — Откуда вы знаете, что мой дом или мир бесцветный? — Просто знаю. И это не попытка вас задеть. Они сцепились взглядами, и Рудольф ожидаемо спасовал первым. Фишналлер не выглядел внушительным или хотя бы серьезным, напротив — он даже дружелюбно улыбался краешком губ. И все же Рудольф хорошо понял, что спорить бессмысленно. — Выверните, — попросил Фишналлер нетерпеливо. — Хочу поглядеть, ровно ли вышло. Он приблизился, едва задевая плечо Рудольфа своим, и внимательно смотрел, как в секунду ткань становится пушистой, словно кроличья шкура. После вывернул и свою наволочку и, не сдержавшись, провел рукой по обеим, будто бы сравнивая мягкость. Рудольф точно в трансе повторил этот жест и, кажется, улыбнулся. Хорошо получилось. И пришедшая на ум фраза эта стала венцом вечера. Приятная нега закончилась пиком удовлетворения и довольства собой. Рудольф и думать забыл, что дело это женское и ему не подходящее. На смену этому пришла мысль как-нибудь повторить. Серых подушек у него была целая гора, не прослушанных книг — тем более. Да и свободного времени вскоре грозило прибавиться. Он еще раз провел пальцами по наволочкам. Рисунок Рудольфа напоминал заполонившие ярко-голубое небо белесые облака, рисунок Фишналлера — разлитые по мрамору золотые пятна. И было как-то приятно знать, что теперь туманный образ квартиры его будет иметь хоть одну известную деталь. Дома первым делом Рудольф сменил одну из наволочек на диване, бросив старую сразу в урну. Остановился. Поглядел, как забавно сочетаются желтые коровьи пятна с умостившимся на спинке Тутмосом. Улыбнулся. И снова, как и тогда, после музея, — последний раз до самой субботы. Это был хороший день. Пора было начать себе в этом признаваться. Несмотря на все недочеты, на качели, что пытался осознанно устроить Фишналлер, общество его было благостным для Рудольфа. Но наполненность, что обретало время рядом с ним, открывалась лишь после, когда со всех сторон вновь начинала подступать прежняя пустота. Яркий свет вспыхивал, а после на долгие часы мерк в густящейся тьме бездельного одиночества. И особенно ярко ощутил это Рудольф сейчас, осознав, что два дня света обернутся для него успевшим стать непривычно долгим перерывом. У него оставалась только небольшая и бессмысленная надежда скрасить эти будни — последние дела на работе. В прямом и, быть может, даже радостном смысле последние. До конца этой недели Рудольф должен был забрать документы. Бессмысленной эта надежда была потому, что после на долгие месяцы пустота грозила расшириться, лишь изредка петляя меж экзаменов и комиссий. Но мысль об этом гналась прочь. Рудольф не хотел впадать в такое новое для него уныние раньше времени. В тот день от него спасла телефонная вибрация. Едва Рудольф успел опуститься на постель, приглаживая еще влажные волосы, как посреди тусклой комнаты загорелся экран. Фишналлер, выразив надежду на его успешное возвращение домой, сообщил время и место следующей встречи. И тогда Рудольф понял, что ошибся. Последний раз, когда он улыбнулся, был сейчас.