Дождь в июле

С Рудольфом они свиделись лишь в субботу. И Фишналлер хотел бы сказать, что поддерживал с ним связь эти дни, но дела навалились на него с такой массивной силой, что об этом к собственному стыду позабылось. О встрече Фишналлер вспомнил только накануне, получив сообщение от Марко. Сложно было сейчас сказать, как повлияла на Рудольфа пауза. В равной степени он мог как соскучиться (если не по Фишналлеру, то по новым ощущениям), так и отбросить те несколько недель ереси и возвратиться к былому укладу. Фишналлер не был столь наивен, чтобы надеяться на первое. Хорошим и наиболее вероятным результатом был бы серединный вариант. Но надеялся он на другое. На то, что из памяти Рудольфа со временем сотрется тот разговор, что состоялся у них в дверях швейного закутка. Фишналлер не стыдился ни своих слов, ни взглядов, ни тем паче сущности, но опасался, что столь несвоевременно интимный разговор собьет Рудольфа с нужного пути. Он хотел с ним дружить, но прекрасно знал, сколь сложно бывает мужчинам его мировоззрения принять такого человека рядом. Лишь раз Фишналлеру повезло проговориться без последствий. Но Марко был слишком большим исключением из правил, чтобы учитывать этот опыт. Да и сказал Фишналлер Рудольфу не все. Вовремя себя одернул. Если в теории он мог закрыть глаза на факт его бисексуальности, то на это… О, это даже бывалые проигнорировать не смогли бы. Фишналлер пригласил его на субботний фестиваль в Кольвицплац. Место это располагалось почти впритык к его дому, и Фишналлер в тайне надеялся, что после, когда задуманная им шалость свершится, выйдет пригласить Рудольфа к себе. Это бы многое значило в расширении дружеских границ, даже если бы ограничилось парой кружек чая или коротким разговором на пороге. Демонстрация собственной территории и радушное отношение к взаимодействию с нею всегда работают на руку, если уметь этим грамотно пользоваться. У судьбы, однако, на сей счет были иные планы. К пяти часам после полудня Фишналлер встретил Рудольфа у метро и, первым делом предложив быстро перекусить в местной кофейне, еще долго болтал про историю района, удивительным образом обойдя тот факт, что он уж как пару лет зовется его домом. Рудольф мало чего говорил, только моментами кивал, все ковыряя вилкой шоколадный чизкейк, но Фишналлеру хватало и этого. Его слушали, а о большем он просить и не смел. — Вы израсходовали свой коронный ход, — уведомил Рудольф, споро утирая уголки губ салфеткой. — Что будете делать, если опять язык за зубами не удержите? — Вы обвиняете меня в возможной грубости… грубостью? Фишналлер поглядел на него с деланной обидой, и Рудольф ожидаемо потупился. Пришлось сдерживаться, чтобы не улыбнуться. — Действую на опережение. Рудольф пожал плечом и резво встал, словно бы собирался сбежать от собственных слов. Фишналлер не глядя сунул купюру в хлипкую книжечку меню и поспешил следом на улицу. Уже там, замедляя шаг в тени раскидистых деревьев, не преминул отметить: — Я не собирался с вами сегодня ссориться. Для того мы с вами слишком долго не виделись. — И это были лучшие дни за весь месяц. — Я так не думаю. Рудольф зло на него зыркнул, но промолчал. Фишналлер сдержанно улыбнулся. Он и забыл, как мило тот язвит. — Позволите поинтересоваться, чем вы были заняты? — Работой. Увольнением, точнее. — Ого, таки свершилось! — Фишналлер несильно хлопнул его по плечу. Рудольф мимолетно поморщился. — Поделитесь впечатлениями? — Нет. — Это потому, что вы в смятении? Думаете, что чувствуете облегчение, но при этом опасаетесь, что потеряли способ сбежать от реальности. Помимо этого, предположу, у вас был еще сон и спорт, но оба этих занятия крайне ограничены во времени и стабильности. Особенно во втором, если учитывать ваши синяки под глазами. Но я не заметил их в понедельник или во вторник. У вас началась бессонница, да? Ужасное состояние. Фишналлер поглядел на него со всей серьезностью, останавливаясь под каким-то особо крупным деревцем. Рудольф поводил челюстью, явно удерживая себя от грубостей, и после недолгой, но крайне очевидной паузы отчеканил: — Кто-то собирался не ссориться. — Мы уже с вами обговорили природу моих угадываний. Я хочу услышать все от вас, но, натыкаясь на глухую стену, пытаюсь разузнать сам. — В таком случае есть замечательное предложение: просто не совать свой длинный нос в чужие дела? — Он правда длинный? Фишналлер выкатил глаза и театральности ради потрогал кончик собственного носа. Рудольф, кажется, улыбнулся — уголок его губы быстро дернулся, а во взгляде тут же встала штора умилительной суровости. Может, сам он и злился, но глаза его передать этого не могли. И дело тут было уже не в форме, что запомнилась Фишналлеру с первого совместного книжного клуба, а в цвете. Карие глаза всегда казались ему самыми нежными. — И ни вы, ни ваши дела, герр Хюртманн, — продолжил Фишналлер, чтобы он не вздумал занимать эту короткую паузу, — для меня не чужие. Не знаю, сколь высокий порог у вас, но меня такие стабильные в своей частоте встречи несколько недель подряд наталкивают лишь на одно определение наших с вами взаимоотношений — дружба. Мы с вами теперь друзья, хотите вы этого или нет. Но все же определенно первое, раз пришли сегодня. — Все еще жду, когда вы познакомите меня с теми, с кем я могу дружить вместо вас. Поэтому и прихожу. Рудольф фыркнул и возобновил ход к раскинувшемся под окнами жилых домов парку с далекими пиками фонарных столбов и натянутыми меж ними указательными баннерами. Фишналлер быстро подавил в себе неразумный порыв к колкости и натянул улыбку: — Это ложь, но попытка засчитана. Мне и впрямь немного стало обидно. — Добро пожаловать на мое место. Больше ничего возражать Фишналлер не стал. Нужно было взять паузу. Красноречие свое он отнюдь не растерял, даже больше — слов у него на эту реплику нашлось изрядно, однако каждое из них стоило держать при себе. До вечера он веселый щенок, а мешать эту личину с вожделенной и по-настоящему долгожданной не стоит. Не при Рудольфе. Хотя порою Фишналлер не мог отделаться от мысли, что с радостью явил бы ту запретную часть себя именно ему. К Кольвицплац они подошли уже в приятных розовых сумерках. Ярко горели искусственные свечи в резных коробочках под многочисленными навесами с пестрыми полосатыми тентовыми крышами, тихо играла музыка, меж притупленных разговоров то и дело слышался непринужденный смех. В отдалении кто-то жарил барбекю. В месте, куда привел Фишналлер Рудольфа, терпко пахло смесью вина и красок. — Я не умею рисовать, — чуть нервно сказал Рудольф, оглядывая нестройные ряды низеньких мольбертов. — А тут и не надо. — Фишналлер широко ему улыбнулся и на пробу уложил руку на плечо. Сопротивления не последовало. — Более того — навык тут даже мешает. Не нужно воспринимать все происходящее всерьез. Просто войдите в раж и расслабьтесь. Удовольствие в этом. Рудольф задумчиво нахмурился. Фишналлер замер, чуть сжимая пальцы. Плечо было мощным, крепким, как верхушка лестничной балки. Приятным на ощупь. Таким, что захотелось стиснуть еще крепче, выгнуть внутрь верхнюю фалангу и впиться ногтями. До фиолетовых полумесяцев. До крови. И желание это, подстегнутое вчерашним сообщением Марко, взвихрилось так быстро и пылко, что Фишналлер едва успел убрать руку. И выдохнуть. То ли с облегчением, то ли с сожалением. Ему стоило перенести встречу. Хотя даже сейчас, осознавая все риски, Фишналлер понимал, что не смог бы. Желание увидеть Рудольфа было столь велико, что он дерзнул бы, наплевав на возможные последствия. Они уселись рядом и по укрепившейся традиции в отдалении от всех. Сомелье наполнил бокалы, перед глазами легли кисти и прочие всамделишные художественные инструменты, и только что ерзавший от нервов Рудольф постепенно успокоился, вскоре под приятный голос бродящего меж рядов наставника выводя на холсте незамысловатую фигуру маяка посреди бушующего ярко-голубого шторма. — Отличная пизанская башня, — с чувством прокомментировал Фишналлер где-то посреди процесса, тут же получив измазанным мастихином по руке. И все же следом пьяный смех Рудольфа потонул в бокале. — Вам кто-нибудь говорил, что вы красиво смеетесь? Он поглядел на него серьезно, менторски выгнув бровь. Время, атмосфера и алкоголь сделали свое дело, так что если Рудольф и оскорбился на непрошенный комплимент, то осознание этого дошло до него крайне нескоро. — Редко кто слышал. — Он пожал плечами, сделал крупный глоток игристого вина и продолжил чертить белые зигзаги бурлящей пены. — Так что не говорили. — Рад быть первым и в этом. — Фишналлер даже приосанился. — Составьте мне список, чего вам еще не говорили и не делали, чтобы я прямо-таки везде преуспел. — Ну, еще меня как минимум не таскали по всевозможным курсам и урокам невесть зачем. — Вы серьезно не понимаете? Герр Хюртманн, я был лучшего мнения о ваших умственных способностях. Фишналлер не смог сдержать смешок, столкнувшись с его тем самым «суровым» взглядом. Рудольф посмотрел на него, на холст, на руки, а потом без единой нотки смешливости в голосе осведомился: — Как думаете, сколько лет мне дадут, если я воткну вам кисть в глаз? — С учетом отягчающих обстоятельств в виде алкоголя — много. — Жаль. Утешусь мыслью. Он протяжно вздохнул, игнорируя новый взрыв смеха, и продолжил выводить волны. Фишналлер поуспокоился, посверкал хитрющим лисьим взглядом на мольберт и, дождавшись, пока Рудольф наберет побольше красок, толкнул его плечом ровно в тот момент, когда кисть коснулась холста. — Вы!.. — Он в порыве шока и разрежения забавно потряс кулаком. — Идиот. Фишналлер совсем уж неприлично расхохотался и попытался отпрыгнуть, но неудачно повернул ноги и только отклонился, тут же хватаемый обеими руками за запястья. Рудольф, все еще держащий кисть, с силой дернул его на себя, зло мазнул ему по предплечьям краской и тоже отчего-то рассмеялся. И особенно стал смеяться после, когда Фишналлер, изловчившись, сам подставился лицом под перемазанную кисть, становясь похожим на пикта. — Господи, — Рудольф спрятал покрывшееся пунцовыми пятнами лицо в ладонях, — вам бы не пить никогда. Отвратительно. — Я выпил не больше полутора бокалов, — с гордостью ответил Фишналлер, вздергивая указательный палец. — Сумасшедшим можно быть и без вина. Это даже веселей. Он широко, шкодливо заулыбался, и Рудольф покачал головой. В том, что пизанская башня-маяк его теперь была прочерчена волной, была даже своя особая притягательность, своя забавная, пусть и ребячья, история. Фишналлер, безуспешно попытавшись вернуть себе былой вид, взялся за другую кисть и коротко, как бы на пробу, коснулся ворсом практически прямого угла скул Рудольфа в том месте, где челюсть переходила в ухо. Щека его мило дрогнула, взгляд хаотично заблестевших темных глаз метнулся вбок, но тело так и осталось недвижимым, точно заколдованное. — Она чистая, не беспокойтесь, — сказал Фишналлер с прежней полуулыбкой, и щекочущий ворс сместился ближе к подбородку. Так и подмывало сказать, что скулы у Рудольфа достойны были куда более умелой кисти. Но Фишналлеру вновь, как и с плечом, пришлось буквально оттаскивать себя от того, что взвихрилось в нем следом. Скулы эти требовали не только художественного изображения своего мощного великолепия, но и жестких пальцев по обеим сторонам от квадратного подбородка. — Разыгрались тут, как кот с фантиком, — смущенно цыкнул Рудольф и для вида вытер лицо тыльной стороной ладони. Взгляд его нервно прошелся по увлеченной делом толпе вокруг. — Что люди подумают? — Вас это беспокоит? Люди много чего думают, герр Хюртманн, и не всегда это истина. А даже если истина, то ни мне, ни вам до нее дела быть не должно. Если что-то приносит удовольствие, то зачем пасовать перед чужим мнением? Фишналлер изящно вздернул бровь, и Рудольф как-то странно улыбнулся. Как будто понял что-то такое, чего понимать был не должен. А после с красивой, подходящей ему более всего прочего полуулыбкой спросил: — Мы до сих пор о кисточке говорим? — Не преминул вывернуть все в сентенцию, — признался Фишналлер с умным видом. — Издержки профессии. — Мне больше кажется, что это издержки характера. Вы и до работы любили командовать и нравоучать, так? — Даже не представляете, насколько правы. Он опасно осклабился, сжимая кисть так крепко, что затрещало дерево. Рудольф довольно покачал головой и отвернулся к мольберту. Забыл об этом думать, сочтя за шутку. Умница. Фишналлер потер раскрасневшиеся щеки и тоже взялся дорисовывать маяк, в кривизне своей ничем не уступающий соседнему. Может, разве что наклон его был в другую сторону, да шторм не таким голубым цветом отливал. В остальном картина походила на десяток тех, что красовались вокруг, и Фишналлер надеялся, что это не станет препятствием для Рудольфа в том, чтобы водрузить в квартире новое яркое пятно. — Ну как вы? Протрезвели немного? — спросил Фишналлер после, вытирая испачканное лицо влажными салфетками. — Этот вопрос скорее вам стоит задавать. Я вполне трезв. Рудольф важно нахохлился, вытягивая руки вверх, чтобы размять затекшую спину. Фишналлер, сколько бы ни пытался отвести взгляда, не посмотреть вниз, на полоску загорелой кожи под задравшейся футболкой, не смог. Надо было с этим заканчивать. Чем ближе был назначенный час, тем больше мысли его уплывали в это русло. — О, это не так, — проговорил он, натянув снисходительную ухмылку. — Будь вы трезвы, оторвали бы мне руки за все те покушения на ваше неприкосновенное личное пространство. — Не думаю, что это возымело бы успех. Не будь рук, вы бы полезли туда ногами. Рудольф широко улыбнулся, и Фишналлер ответил тем же. И все же красивая была у него улыбка. Даже без флера грядущего красивая. Такая же ласковая, как и глаза. — Значит, еще не протрезвели. Больно много шутите. — Фишналлер качнул головой и встал. — Хотите походить здесь еще или вызвать вам такси? — Не знаю, как залезу туда с картиной… — Рудольф посерьезнел, окидывая взглядом еще мягкие вихры краски на холсте. — Но и ходить с ней тоже неудобно. Фишналлер выдержал якобы задумчивую паузу, чтобы предложение его не казалось продуманным. Лишь после, показательно лениво осмотрев окрестности на предмет бога из машины, сказал: — Вы могли бы оставить ее сохнуть у меня. — Он наугад ткнул в сторону плотной поросли деревьев. — Я тут рядом живу. Идти минут пять, если не меньше. Потом я могу прислать вам ее курьером. Или вы сами заедете забрать. Первым порывом Рудольфа было отказаться, но он быстро счел это неразумным. Фишналлер буквально видел, как сменяются эмоции у него на лице и как он приходит к смирению. Оставить картину у него и впрямь было хорошим вариантом. — Нас отсюда вроде никто не гонит, так что можем ненадолго оставить мольберты и отойти поесть питы у той лавки, — предложил Фишналлер следом, указывая на соседний тент с россыпью раскладных столиков. — Вы используете этот прием во второй раз. Я даже разочарован. — О, это вы еще не знаете, что потом, дома, я предложу вам тминный кекс с чайсумой. — С чем? — А вот… — Фишналлер забавно поиграл бровями и колдовски потряс пальцами. — Подвешу этот вопрос в воздухе. Идемте. Не хочу, чтобы все места заняли. Это было хорошее завершение встречи: у обоих внутри еще стоял приятный жар вина, в голове дрейфовало одно лишь спокойствие, а всеобщая радостная атмосфера наконец сумела увлечь Рудольфа настолько, что тот больше не походил на зашуганного пса. Фишналлер, жуя питу, все вглядывался в его подернутое розоватым свечением фонарей разом помолодевшее лицо и думал, куда и под каким предлогом отослать следующее приглашение. Вариантов было много, но все они теперь скрылись за пульсирующим ожиданием. Мысль о приближающейся встрече активней теснила из головы Рудольфа, и Фишналлеру оставалось надеяться, что хотя бы к понедельнику он выдумает что-то эдакое. Окончательно раздумья прервало странное ощущение. Что-то вроде предчувствия. В груди вдруг заухало, как бывает, когда едешь с большой скоростью, а в животе завязался прочный узел. Лишь на мгновение. Долгое, трепетное мгновение, заставившее выцепить из разномастной толпы одно-единственное лицо. И тогда появилось другое чувство: радость, смешанная со жгучей злостью. Издали Марко напоминал подростка. Пламенно-рыжие волосы его, мелкие, похожие на брызги краски веснушки, явная асимметричность черт и кошачья острота лица не позволяли даже и помыслить о том, что возраст его давно перевалил за двадцать пять. Да и резвость его ничуть не поубавилась с годами. Если бы не травма, с того рокового дня и по сей час откликающаяся тянущей болью в бедре, он бы не вылезал за футбольную разметку до самой пенсии. Они встретились взглядами. Марко широко улыбнулся, отчего кривоватый рот его сделался похожим на зигзаг. Фишналлер никак не отреагировал. Лишь шевельнул желваками и отвернулся к Рудольфу. Встреча была в восемь. Ни минутой позже. Он сказал ему прийти к дверям, а не сюда… Фишналлер протяжно выдохнул. Передернул плечами. Повнимательней вгляделся в занятого ситро Рудольфа, чтобы отыскать в его чертах то, что помогло бы натянуть более-менее правдоподобную улыбку. И только после, вновь отыскав Марко в толпе, шагнул навстречу. Грудь его почти врезалась ему в торс, а за спиной тут же скрестились цепкие руки. Марко что-то залепетал, и волна ярости ненадолго схлынула. Говор у него был интересный, западный, с забавными высокими нотками на гласных. Фишналлер ладонями прошелся по облепленным темной тканью лопаткам и крепче сомкнул объятия. Хотя бы в одежде он не своевольничал. Тугая футболка плотно прилегала к телу, в ухе изредка сверкал квадратик серьги, а плотные брюки красиво очерчивали бедра. Как полагается. За все те болезные дни Фишналлер успел позабыть, как привлекателен может быть Марко в назначенный час. — Познакомишь меня с твоим новым другом? — спросил он улыбчиво, и Фишналлер будто вышел из оцепенения. На это мгновение он забыл, увлекшись его видом, о Рудольфе. Тот мало теперь чем отличался от себя недельной давности. В черты вернулась жесткость, во взгляд — деланное безразличие. Рудольф споро дожевал остатки питы, залпом допил ситро и потянулся за кожанкой, готовый уйти если не по-английски, то с минимумом прощаний. Неизбежный момент оттянул Марко, самостоятельно протянувший ему ладонь в радостном приветствии. Фишналлер почти силком оторвал себя с места и зашагал следом за этим унесшимся метеором. Он не был против их знакомства. Не был против даже возможного отдельного общения. Но не сегодня. Черт, только не сегодня… — Поздравляю с перенятой эстафетной палочкой, — заявил Марко. — Радостно знать, что дело не… — Марко! — негромко, но отчетливо рявкнул Фишналлер, тяжело опуская ему руку на плечо. — Что?.. — Это неважно. Рудольф непонимающе нахмурился, поглядел сначала на него, после на Марко, но так и не дождался ответа. Фишналлер, смерив последнего суровым взглядом, спешно заговорил: — Герр Хюртманн, знаю, вам надо идти, но я все же настою на том, чтобы донести картины до моего дома. Я бы попросил подсобить Марко, но у него руки не из того места растут. — Правда. — Тот с готовностью закивал. — Роняю все, что встречу в радиусе пары метров. Мне бы только с наручниками ходить. Улыбка его сделалась хитрой, но Рудольф мало обратил на то внимание. Фишналлер украдкой перевел дыхание. Он отобьет ему руки за эти слова. Видит бог — отобьет. Он приглашающе махнул рукой и, словно гусыня с детьми, с картиной наперевес пошагал к нужной тропинке. Рудольф хмуро устроился в хвосте и еще долго молчал, прежде чем мельтешащий под ногами Марко не привлек его интерес. И притихшие улочки вечернего Пренцлауэр-Берга порывом легкого ветерка услужливо донесли до ушей Фишналлера его слова: — Что вы имели в виду, когда… Рудольф запнулся, столкнувшись с его недобро горящим в полусумраке взглядом. Уже открывший рот Марко тоже притих, дурашливо сощурился и нарочито громким шепотом якобы на ухо сказал: — Большой Брат следит. Спросите меня об этом, когда его рядом не будет, ладно? Фишналлер не стал дожидаться новой шутки Марко или отвечать на ставший еще более недоуменным взгляд Рудольфа. Только шумно выдохнул, по-солдатски развернулся и пошагал дальше. Дом был не так далеко, а значит Марко не успел бы закончить по дурости начатую фразу. Вряд ли он сделал то из вредности или игры ради. Скорее не понимал, что влечет за собою истина. Или Фишналлер просто хотел в это верить. До недавних пор Марко был первым и единственным берлинцем, которому он вручил так названную им «эстафетную палочку», и если с реакцией Рудольфа на то все было кристально ясно с первого дня, то с его… Фишналлер затруднялся сказать точно. Квартира его располагалась на втором этаже, прямо над букинистической лавкой, так удачно выросшей в ряде прочих магазинчиков вдоль улицы. Много хуже было бы одним прекрасным днем обнаружить под окнами паб. И пусть из-за поставок порою трудно было попасть к двери, располагающейся в парадном закутке позади, такое соседство Фишналлера более чем устраивало. Квартира эта, небольшая, пусть и просторная, с упрятанной на второй свет спальней, скопом с другими куплена была первой и, пожалуй, любимейшей компанией отца в начальные волны джентрификации Пренцлауэр-Берга. И сколько бы Фишналлер не отнекивался, ключи от нее были вручены ему задолго до переезда в столицу. Местный климат, расположение и окружение сочлись отцом самыми удачными из всех. Ко всему прочему ему наверняка доставляло удовольствие иметь над ним такую власть. В узкой парадной, давно ставшей выходом в курилку для работников лавки, привычно горела тускло-желтая лампочка. Забытый на втором этаже велосипед отбрасывал крупную тень на закругляющиеся ступени. Запасной ключ лежал под креплением сидушки. Тишина стояла давящая. Свет в квартире зажегся автоматически. Шумно стал работать кондиционер. Фишналлер бросил бренчащую связку на невысокий комод у дверей и, пройдя вперед, опустил картину на подпорку из перегородки меж гостиной и рабочей зоной. Марко тут же завозился на кухне. Рудольф замер в проходе. Фишналлер не видел, но знал, что взгляд его хаотично перемещается по большой и единственной комнате с двумя крупными индустриальными окнами на противоположной входу стене. Над короткой прихожей, кухней, ванной и встроенной в стену у лестницы гардеробной нависал потолок отделенной матовой перегородкой спальни. Из-за угла выглядывал длинный желтый стол, вмонтированный в ярко-голубую полку и упирающийся в такую же балку. Большой дизайнерский вазон с пампасной травой прикрывал стоящее у лестницы высокое зеркало. Густо-коричневый шкаф-стенка с телевизором пестрил мелочевкой вроде ушебти и гудел аквариумом. А прямо над телевизором были скрещены два позолоченных хопеша. На стене рядом с заполненным учебниками и толстыми томиками стеллажом рабочей зоны висел триптих из реплик работ Густава Климта. Тихо шелестел от пущенного сквозняка зеленый уголок у заваленного бумагами стола с ноутбуком. С годами место это вместило в себя так много разномастных деталей, что рассматривать можно было часами. Порою даже Фишналлер удивлялся, найдя в закромах то позабытую книгу, то купленную в порыве шопоголизма экшн-фигурку какого-нибудь полководца. Интерьер набрасывался на любого гостя яркостью и грузностью, и многого стоило не уйти тут же. — Будете чай? — осведомился Фишналлер, самостоятельно закрывая за Рудольфом дверь, чтобы окончательно отрезать его от мысли уйти. — Тот странный напиток, название которого вы наверняка не запомнили, не предлагаю. Пить его наспех, без надлежащей церемонии, просто преступно. Но вы можете попросить меня вернуться к этому в следующий раз. — Если он будет, — сухо и коротко ответил Рудольф и неуверенно, но все же прошел вперед. Фишналлер раздосадовано оскалился его спине и, двинувшись следом, любовно погладил уголок аквариума. Рудольф еще немного повертел головой, особо внимательно сфокусировавшись по углам, и лицо его исказилось в недоумении. — А где… коты? — спросил он после, так и не найдя лежанки или хотя бы миски. — Коты? — удивился возящийся с кофемашиной Марко. — У тебя были коты? Я думал, ты аллергик. — Я соврал насчет котов, — признался Фишналлер нехотя. Путей отхода не находилось. В квартире не было ничего, чтобы наталкивало на мысль о прочих домашних животных, кроме рыбки. — Зачем? — Марко! — Шел двадцать минут по этим вашим паркам, чтобы на меня наорали. Замечательно… Рудольф так и стоял молча, переводя ничего не выражающий взгляд то на него, то на оживившегося Марко. Фишналлер поскрежетал зубами и тише, чтобы более никто не влезал в разговор, пробормотал: — Я побоялся сказать правду. — Насчет царапин? — хмыкнул Рудольф по-прежнему недоуменно. — Это не… Давайте я вам наедине об этом расскажу, ладно? — Фишналлер заломил брови, неосознанно вцепляясь обеими руками в предплечья. — Не хочу, чтобы и Марко допытывался. Рудольф как-то странно усмехнулся, будто хотел съязвить, но в последний момент прикусил язык. Взгляд его сместился за плечо Фишналлера, туда, где охотно хозяйничал Марко на кухне — так, будто квартира эта была его собственной, а пришел он не в гости, а домой. Фишналлер не замечал этого ранее или, быть может, это просто более чем его устраивало, но теперь, на контрасте, становилось совершенно очевидно, сколь неправильным это выглядит со стороны. — Так вы будете чай? — переспросил Марко, удерживая в руках третью чашку. — Если Фиш не вызвал такси заранее, то теперь его долго придется ждать. Успеем кружки две выпить, если не три. — Вы тоже поедете? Рудольф пространно провел челюстью, краем глаза наблюдая за приветственно махающей золотистым плавником Хатшепсут. Фишналлер почувствовал, как от желания дать им обоим по лицу за неуместные беседы начинают гудеть руки. — А? — Марко в искреннем удивлении забавно выпучил глаза и тут же широко улыбнулся. — Нет, конечно. Я планировал… остаться. — Вот как. Голос его заметно притих. Рудольф коротко, лишь чтобы окончательно убедиться в своей догадке, перевел взгляд на потупившегося Фишналлера, сам себе кивнул и, последний раз коснувшись угла картины, зашагал к выходу. — Не нужно такси, герр Фишналлер. Я поеду на метро. — Герр… — Фишналлер безуспешно постарался уцепиться за его локоть и поспешил следом. — Слушайте, это… — Меня не касается, — закончил за него Рудольф, ненадолго замерев в проходе. — Спасибо за приглашение и все такое, но подробностей слышать не хочу. Всего хорошего. Вам и вашему… то ли другу, то ли парню. Не знаю. — Он… Рудольф прервал его взмахом руки и быстро спустился по лестнице, так ничего и не добавив. Вскоре раздался хлопок парадной двери, и вторая из этих совершенно не сочетающихся стихий схлынула. Остался только Марко, недоуменно выглядывающий из-за угла. — Ты что, планировал побыть… втроем? — улыбчиво спросил он, когда Фишналлер порывисто пошагал назад. — Предупредил бы, что он обидчивый. Я б посдержанней был. — Молчи. — Фишналлер устало потер лицо. — Он не обидчивый. И все было бы хорошо, приди ты вовремя. — Хотел сделать тебе сюрприз. — Ты это так называешь? Он бросил на Марко суровый взгляд, но тот только шутливо продемонстрировал язык. Ситуация с Рудольфом его непомерно веселила. И туман злости от этого начинал сгущаться все ощутимей. — Я думал, что за столько дней ты соскучился и будешь только рад, если я приду пораньше. Кажется, разом посерьезневший вид Фишналлера сумел немного сбить с него спесь. Марко тихо, почти обиженно посопел и развел руками. — Я говорил тебе, что буду не один. — Ну так я думал ты с другом, а не… — Что «не»? — быстро прервал Фишналлер. Ему физически неприятно стало от мысли, как именно собирался закончить эту фразу Марко. — Ну вот эти его щенячьи глазки, твой ступор… Это «не». — Тот удивленно покачал головой, словно бы считал свои слова за очевиднейшую истину. — Я вам свидание испортил, да? Кстати, он уже знает или ты… — Сядь, — наперерез приказал Фишналлер. Ногти его больно впились в ладонь. — Мы еще не начали, ты не можешь мне… — Сядь! Марко помялся. Опасливо посмотрел на шкаф позади Фишналлера. Помялся еще. Лишь после, не выдержав тяжелого взгляда, вышел из-за стола и послушно опустился на колени у самых ног. Фишналлер криво, но одобрительно осклабился, взял его за острый подбородок и лицом поднял к себе. — Я повторю это так, Марко, потому что только в этой позиции ты хоть что-то воспринимаешь, — сказал он холодным, почти лязгающим голосом. — Молчи об этом. Молчи о Рудольфе. И с ним — тоже молчи. Это не твое дело. Нет никаких щенячьих глазок. Нет никакого ступора. И никакого свидания тоже не было. Я злюсь, потому что ты ослушался. Не потому что что-то испортил. Достаточно ясно? — Но… — Марко тихо зашипел, почувствовав, как усилилась хватка пальцев. — Да, ясно. Фишналлер потрепал его по волосам, больно оттянул пару вьющихся прядей на затылке, вслушиваясь в еще одно протяжное шипение, и будничным тоном проговорил: — Можешь допить чай, пока я в душе. После как обычно. Марко активно закивал и поднялся с колен только после того, как он дошел до ванной. Фишналлер поглядел на него еще с полсекунды и хлопнул дверью. Мысль о Рудольфе последний раз мигнула в общем потоке, заставив болезненно поморщиться. Фишналлер крутанул вентили и сосредоточился на том, что должно было занять его на ближайший час: изнывающая от двухнедельного ожидания жажда власти, трепещущий под руками Марко и плотная кожаная рукоять стека. И только далекая игла посеянных неосторожными словами сомнений беспрестанно работала на фоне. Марко ждал его на положенном месте. Готовый, послушный, с убранными за спину руками. Без былого отпечатка дурашливости на веснушчатом лице. Такой, какой и обязан был быть по вечерам субботы, когда все остальные расходились по домам в удовлетворении обсуждений. Впервые эту его сторону Фишналлер увидел полгода назад и с тех пор сходил с ума, если пропускал хоть неделю. Теперь же пришлось ждать целых две. И он и сам боялся, что теперь полезет ему в голову. Вторая полка справа — последний рубеж меж тем Фишналлером, которого знал Рудольф, и тем, кого узнал Марко случайным днем, перепутав указанное место. Полез за глупой книжонкой, а нашел целый арсенал. И было даже логичным испробовать его весь именно на нем. Это не было выверенным планом Фишналлера, хитро заманившего потерянного от стресса парня в эти жуткие сети. Это было совпадением. Может, даже судьбой. Конкретика не сыграла бы роли, ведь после, когда все заканчивалось, каждый расходился по своим углам и до следующей субботы не думал о том, что такое возможно. Притерлись быстро. Удивительно быстро. Фишналлеру больше не требовалось говорить, чтобы Марко понимал, что делать следующим. Не требовалось просить его быть тише, чтобы он сдерживал чертов скулеж во время порки, не требовалось даже взмаха руки, чтобы опустить его ниже. Почасту хватало взгляда. Или импульса. Трудно сказать. В такого рода отношениях, казалось Фишналлеру, слова и определения и вовсе не нужны. Он цепким, горящим взглядом следил, как медленно, как чувственно проходится бескостный язык Марко по лакировке начищенной туфли, как тянется блестящая ниточка слюны от его раскрасневшихся губ к подбородку, как взгляд подергивается томительной поволокой беспомощности. Фишналлер коснулся его рта, большим пальцем грубо утирая губы, впился в волосы и дернул вверх. Марко тут же опустился на диван, наручниками сцепленными за спиной руками выровнял положение и пошире развел ноги, демонстрируя каждый сантиметр изнывающего тела. Кожаный прямоугольник стека почти ласково прошелся по напряженным бедрам, спустился к паху и, минуя подрагивающий член, поплыл вверх. Фишналлер не смог бы описать, что чувствовал, когда тот со шлепком опускался на грудь, когда из Марко вырывался до дрожи знакомый визгливый всхлип, когда колени его стукались друг о друга в порыве обжигающей боли. Не смог бы описать этого Фишналлер ни сейчас, в процессе, когда внутри было столько всего, что не хватило бы никаких слов на перечисление, ни после, когда морок исчезал и мир вокруг наконец обретал свое былое значение. Он просто хотел и делал. И удовольствия от этого было не меньше, чем испытывает наркоман от очередной дозы. Одно Фишналлер мог сказать наверняка: больше всего ему нравилось, когда лицо Марко заходилось пунцовыми пятнами, когда блестело от пота и слез, когда расплывшийся контур бордовых губ его смыкался у самого основания члена. Но сегодня было иначе. Чертова игла на фоне меняла кадры, и Фишналлер не мог отделаться от мысли о том, как бы смотрелся в таком случае Рудольф. Он не думал, как станет иметь его в рот — любой порыв в эту сторону откликался болезненной изжогой и резью в животе, а стыд накрывал с головой, и казалось, будто помышляет о распутстве Фишналлер не дома, а в церкви. Однако он точно думал о другом — о том, что и лицо Рудольфа будет невероятно красивым, когда загар смешается с румянцем, когда мощные скулы прочертят дорожки слез, когда тонкие губы его обхватят влажный красный шарик кляпа… Марко глухо взвизгнул вновь, и меж пальцев остался крохотный клок его волос. Фишналлер оскалился в полутьму комнаты. Черт, да. Кляп подходил лучше всего: суровое, крупное лицо, перечерченное кожаными полосками ремешков… Это смотрелось бы так унизительно. Так до дрожи унизительно… Фишналлер тяжело опустил ладонь на трясущиеся ягодицы, звоном шлепка выгоняя лишние мысли из головы. Так было нельзя. С детства он понял, что дележка шкуры неубитого медведя приводит к ужасающим последствиям. Понял, что если будет думать о Рудольфе еще хоть мгновение, о встречах с ним можно будет забыть. Он зациклится, перекинет обод запретного желания на него и впредь не сможет отвести душу ни на Марко, ни на ком-либо другом. Марко с громким пошлым хлюпаньем вынул из себя силиконовую цепочку и перевернулся на спину, с готовностью вскидывая ноги. Со времен футбольной карьеры те мало поубавили в мощности — бугры на напряженных икрах рисовались по-прежнему отчетливо, а под впившимися в бедра пальцами ощущалась сталь мышц. Фишналлер вжался крепче, едва не прорезав ногтями бледную кожу, и наконец толкнулся внутрь, выбивая из трясущегося Марко новую порцию судорожных хриплых стонов. Он скучал по таким субботам. Скучал по виду беспомощного распластанного тела, скучал по мольбам и скулежу. Скучал по белому шуму в отбитых шлепками ладонях. Скучал и по стеку, и по наручникам, и по звонку цепочки, что соединяла их с ошейником. Хотел бы скучать и по самому Марко, но со временем понял, что это невозможно. У него было пятнадцать минут на сборы: на то, чтобы обрести утерянную за унижениями личность, на то, чтобы суметь усесться без боли, на то, чтобы найти в дымке похоти одежду. На то, чтобы молча и покорно поцеловать охладевшего Фишналлера в щеку и споро спуститься по лестнице. На то, чтобы бесшумно прикрыть за собою дверь. Марко был ему хорошим другом, и вне этих минут садистского наслаждения Фишналлер многое бы отдал ради его благополучия. Но на сессии — никогда. В этом, пожалуй, и было его проклятье. С того дня, как закончились его первые и последние серьезные отношения, оно не сходило с него и на час.