Дождь в июле

Идти на книжный клуб не хотелось. Все, что думал он о книге, осталось в записной книжке и голове. И Рудольф с первых страниц знал, что ничего из этого он ни за что не скажет прочим. Даже Фишналлеру. О, особенно ему. Теперь уж точно. И все же он пошел. Решил, что прослывет обиженной девчонкой, если того не сделает. Да и ссора, на которой завершилась их последняя встреча, не давала ему покоя. И это раздражало Рудольфа даже больше, чем общество рыжеволосого несносного ублюдка. Конечно, он там был. Сидел на месте Рудольфа и держал на коленях его подушку, перешептываясь с Фишналлером о какой-то ерунде. Пришлось усесться рядом с Герхардом и угрюмо глушить эль всю встречу, лишь изредка поддакивая репликам Марты или Лене, пришедшимся по вкусу много больше ремарок Фишналлера. В этом была логика. Рудольф находил ее в том, что женщинам легче понять романтическую составляющую этой книги, легче поставить себя на место Мартина Идена, даже если проблемы его никогда не были им близки. Когда-то Рудольф слышал, что такова природа — женщины более эмпатичны, более склонны к сочувствию. По примеру матери он знал, что не всегда оно так, но тут сомнений не было. Ни Марко, ни Герхард, ни тем более Фишналлер не могли в полной мере осознать боль главного героя. А Рудольф, к сожалению, осознавал прекрасно. Это было почти издевкой — заставлять его читать эту книгу. Ощущение было такое, будто его носом ткнули в собственную беспомощность. Малограмотный нищий моряк, влюбленный в девушку из высшего света. Хорошо, он понял аналогию. О, понял прекрасно. Особенно когда дочитал до середины. Сколь милыми показались Марте сцены, где учила Руфь Мартина, где пыталась подарить ему тягу к новому, к знаниям. И как отвратительно чувствовал себя Рудольф на каждой из них. Это не было романтичным. Это было похоже на дрессировку, на забаву, которой тешила себя богатая девчонка. Мартин был для нее не более чем презабавным дикарем. Может, в отношениях их и было вожделение, но любовь — нет. Рудольф мало разбирался в этом чувстве, но знал, что это так. В еще одном герой походил на пса: «любовь» Руфь к нему никогда не могла быть столь же сильна, как его — к ней. Для собаки хозяин — вся жизнь. Для того же она — лишь ее незначительная часть. Он исписал почти треть листов, стараясь выразить ту бурю, что вскипела в нем после прочтения. Исписал и едва не сломал ручку, дойдя до сравнения с псом. Вот кем он себя чувствовал, раз за разом откликаясь на приглашения Фишналлера. Тогда мысль об этом была дуновением мнимой злости, назло влитой ложкой дегтя в мед удовольствия, что испытывал он после. Но сейчас пазл сложился. Рудольф был Мартином. Фишналлер был Руфь. И казалось, что в этом чертовом университетском кабинете то понимал каждый. А если и не каждый, то Марко уж точно. Он что-то знал. Что-то такое, что запретил ему говорить Фишналлер тогда, в парке, и после, по пути к дому. Что-то важное. Что-то, мучавшее Рудольфа настолько, что он даже хотел к нему подойти, но так и не сумел выловить момент, когда Марко останется один. Фишналлер не отходил от него и на мгновение. Будто чувствовал. Хотя, может, просто знал. — Хотите выпить пива? — спросил Герхард Рудольфа, когда все стали собираться по домам. — Тут хороший бар недалеко, к тому же сегодня должны показывать матч «Баварии». — Не делай вид, что идешь туда за футболом, — фыркнул Марко, помогая Фишналлеру отыскать упавший за диван телефон. — С кем играют? — сухо осведомился Рудольф. Идти ему в самом деле никуда не хотелось. — С «Боруссией». Так что должно быть интересно. Ты пойдешь, Марта? Герхард изо всех сил сделал вид, что не собирался упоминать ее до самого конца, и якобы лениво обернулся в ее сторону. Марта с сочувствием пожала плечами: — Прости, я должна помочь Фреду с вечеринкой. — Тц!.. А ты, Марко? — Он обещал мне помочь с диссертацией, — вклинился Фишналлер быстрее, чем кто-либо успел отреагировать, — так что на весь вечер я его забираю. — Скука. — Герхард поморщился. — Ну как вы, Рудольф? Тот все глядел на возобновивших свои неясные разговоры Фишналлера и Марко. Не было там никакой диссертации. Черт, ложь о ней была столь очевидна, что Рудольф не мог поверить, что ни у кого она не вызвала вопросов. Чем историку полезен бывший футболист? — Можно сходить, — наконец ответил Рудольф, с трудом переведя взгляд на просиявшего Герхарда, и с удовлетворением отметил, как перекосилось в удивлении лицо Фишналлера. — Давно футбол не смотрел. С тех пор как Левандовски на трансфер выставили, наверное. — Ого, вы знаете это имя, — охнул Марко и важно сотряс пальцем воздух. — Великий человек, между прочим. — Удивительно, — поддакнул Фишналлер, отчего-то нахмурившись. — Вам все это время нравился футбол? Сказали бы мне, мы б на столько матчей сходили… — У вас есть один спутник в такие места, так что правильным было умолчать. Рудольф недобро осклабился и потянулся за сумкой. Марко, выудив наконец телефон, бодро проговорил: — О, не, я на стадионы только ради рок-концертов теперь хожу. Нечего душу бередить. — Однажды он порежется ножом и перестанет есть сладкое… — с напускной задумчивостью протянул Герхард. — В таком случае не начинай потом заниматься плаваньем, Марко, а то так и воду не станешь пить. — Пошел ты. Тот беззлобно цыкнул и показательно оскалился. Герхард ответил тем же. — Ладно, вперед, — сказал он после и хлопнул Рудольфа по плечу. — Расскажу вам, как раньше трава была зеленее и как Ройс хорошо играл. — Он тоже великий человек, кстати, — уже в спину крикнул Марко. — Ты говоришь так, только потому что у вас имена одинаковые. Герхард не глядя махнул ему рукой и бодро пошагал к лестнице. Рудольф, скрывая непрошенную улыбку в кулаке, поспешил следом, забыв даже попрощаться с так и замершим в недоумении Фишналлером. И в самом деле было в этом что-то приятное. О том, что согласился, Рудольф быстро перестал жалеть. Ну, быстро — это кружки эдак через полторы, когда терпкое темное пиво смешалось с куриными стрипсами, хамсой и чесночными сухариками, а болтовня Герхарда стала казаться даже интересной. Он коротко, отвлекаясь только на симпатичных официанток и опасные пасы бомбардиров на широкоформатном экране над барной стойкой, пересказывал Рудольфу футбольные события всех упущенных лет с таким азартом, будто именно он раньше метил в высшую лигу, а не придурок Марко. — Мы с ним в одну секцию ходили, — признался он, подметив удивление Рудольфа. — Потом мама решила, что иметь богатого сына-инвалида хуже, чем бедного сына-художника, так что род деятельности пришлось сменить. Не то чтобы жалуюсь, знаете ли. Без порванных связок и переломанных костей и впрямь неплохо. Да и Марадоной я бы вряд ли стал. Герхард широко улыбнулся и едва не стукнулся бедром о стол, когда Ройс пасовал через половину поля. Рудольф задумчиво погонял пиво во рту и все же решился спросить, пусть опротивевшее имя и обожгло ему язык: — А что у него за травма-то? У Марко, я имею в виду. — Большой приводящей мышцы. У него уже была проблема с той же ногой, а он решил не долечиваться, вот и… Герхард развел руками, мол, дальше понятно. Рудольф, сколько бы ни старался, злорадной усмешки скрыть не смог. Хорошо, что ситуация на поле опять обострилась, и это осталось незамеченным. — Поразительная глупость. — За спиной плохо так говорить, но согласен. — Герхард кивнул, забрасывая в рот сразу горсть сухариков. — Я говорил ему, что лучше переждать, но он слишком хотел попасться на глаза скаутам, за что и поплатился. — Удивлен, что он способен заниматься чем-то другим, раз так рвался в футбол. Рудольф неоднозначно повел бровью, сделал крупный глоток и тоже вперил взгляд в экран. Герхард еще долго молчал, пережевывая сочную рыбью голову в кляре, а потом задумчиво выдал: — Это да… Как услышал вердикт врачей, Марко даже из дома перестал выходить. Месяца три пластом лежал. А теперь вот толкает торты с кексами через «Instagram» и только рад, что в спортзале убиваться не надо. Он мельком улыбнулся. Мысль о друге явно была для него чем-то хорошим. Рудольфа же это чудесное спасение мало проняло. — Хотел бы сказать сердечное спасибо Фишу, но слишком хорошо помню, что было, когда он решил, что закончил… — Герхард запнулся на полуслове и споро глотнул пива, точно бы хотел смыть предыдущую реплику. — Ох, черт. Извините, я заболтался. — Что он закончил? — настоял Рудольф, вновь ощутив ту странную хватку предчувствия, что поселилось в нем с прошлой субботы. — Слушайте, — Герхард опасливо продемонстрировал ладони, — я не могу об этом говорить. Спросите его самого, ладно? Он виновато улыбнулся, быстро осмотрел Рудольфа в ожидании возражений и вернулся к активному комментированию происходящего на экране. Добрая порция пива, сытная острая закуска и всеобщий восторг от забитого гола быстро поглотили былое неудовольствие. И пусть компания Герхарда со скрипом была признана Рудольфом приемлемой, он знал, что липкое предчувствие, медленно, но верно перерастающее в неприятное подозрение, еще вернется к нему.