Дождь в июле

Что-то было не так. И «не так» это напоминало слепое белое пятно. Сколько бы Фишналлер ни обращался к нему, все заканчивалось полнейшим провалом. Сознание его будто блокировало все то, что замешалось в голове после неудачной вылазки на волейбол. Фишналлер еще там, оставшись обтекать после глупой перепалки, понял, что произошло нечто такое, на что сам он повлиять не мог, но что касалось непосредственно — и, вероятно, даже исключительно — его. В Рудольфе наконец что-то изменилось, но изменения эти пошли не по плану. А для Фишналлера это был худший из всех возможных раскладов. Окончательно в подозрениях своих он убедился в субботу, впервые за все знакомство увидев у Рудольфа выражение крайней озлобленности на лице. Почти детская в своих порывистости и наивности, она не могла сыскать объяснений. До момента, пока Герхард не пригласил Рудольфа выпить, все было нормально. А после, если верить все тому же Герхарду, стало даже хорошо. Никаких изъянов Фишналлер так и не смог найти. Это начинало постепенно сводить его с ума. Он не мог даже свидеться с Рудольфом на неделе, чтобы окольными путями попытаться докопаться до правды: забот у того набралось столько, что времени не было и на книги. Фишналлер все ждал, когда в прослушанном появится новая незнакомая ему строка, но с каждым днем убеждался, что лжи в том оправдании не было. Или же то «не так» стало столь сильно, что полностью вычеркнуло былые месяцы. В самом деле, пожалуй, у Фишналлера могла быть догадка. Но отметал он ее так яростно, словно бы та угрожала его жизни. И объясняться себе в этом он не собирался. Во все ту же субботу, принимаясь хозяйничать на кухне, Марко завел пространный разговор насчет клуба. Погремев чашками и упросив Фишналлера заказать пиццу, он с отчего-то хитрой улыбкой упомянул Рудольфа. Кулаки зачесались тут же. И все же Фишналлер смолчал. Если Марко нарушил запрет, то, быть может, это и впрямь было важно. — Он всегда такой? — начал он издали. — Меня не было первые дни, может, это его стандартное состояние, но все-таки… — Какое состояние ты имеешь в виду? — прервал Фишналлер, ощутив в горле знакомый привкус тошноты, наваливающийся каждый раз, когда Марко говорил о Рудольфе. — Обиженного щенка. Ты что, не заметил? Он же насупился и сидел в сторонке, как школьник поруганный. Ни слова за весь вечер не сказал! А когда заговаривал ты, закатывал глаза и смотрел в другую сторону. Он, забавно размахивая руками, все возился у кофемашины. Фишналлер нахмурился. Рудольф и впрямь ничего не говорил, что было в новинку — даже на первой встрече он выдавил из себя пару фраз. И это на первую за многие года книгу-то. А тут — и сомнений в этом не было — у него набралось бы целое эссе мыслей. Но ни одной из них он не захотел поделиться с Фишналлером. — Это не так, — коротко сказал он, чтобы взвихрившаяся еще больше тошнота хоть немного улеглась. — Так! Я специально проследил. Подумал, что по дурости показалось, но нет. Что ты ему в среду такого сказал, что он теперь на весь мир злой? Марко звучно шлепнул по столу и пододвинул ему дымящуюся кружку. Фишналлер неосознанно вцепился в нее пальцами, даже не чувствуя, как начинают неметь от обжигающей боли подушечки. Все мысли его сосредоточились на том солнечном августовском утре. — Ничего особенного. Я спросил насчет его поведения на поле, он возразил, что все хорошо. — Ты ведь понял, что это ложь, да? — Марко менторски вздернул брови и с чувством приложил ладонь к щеке. — Он мне так больно по лицу заехал, как будто точечно целился. — Конечно, понял. Я хотел… У меня было предположение, но он быстро отделался от разговора и ушел. Пришлось споро и без подробностей пересказать ему тот диалог. Пусть жест такой расценивался Фишналлер едва ли как не предательство, нужно пойти на такие уступки. Если Марко взялся помогать, то не отлипнет, пока не услышит все. — И ты не догадался? — не верящим тоном спросил он после, выкатив глаза. Фишналлер нахмурился пуще прежнего. — Насчет чего? — Серьезно? Нет, Фиш… серьезно? Вау… Ты очень умный, правда. Умнее всех, кого я когда-либо знал. Но когда дело до этого доходит — как котенок слепой, ей-богу. Это какая-то особенность мозговая, да? Нельзя совмещать разум и чувства, все дела. — Можно без воды, пожалуйста? — Ты даже сейчас не понимаешь! — Марко натурально ахнул и закачал головой, точно бы до сих пор считал, что его разыгрывают. — Мы спим почти год, почему я раньше не заметил, что ты увалень в таком вопросе? — Марко, — сухо поторопил Фишналлер. К тошноте теперь прибавилась и мигрень. — Ты ему нравишься! — Марко вновь звонко зарядил ладонью по столу. — Это же очевидно. Ты думаешь, что он в меня мячом просто так вдарил? От скуки? — Они проигрывали, он разозлился и… — В твоем этом крутом пансионате что, драк за девчонок никогда не было? Ты дурак, Фиш. — Марко окинул его осуждающим взглядом и тяжело вздохнул. — Он ударил меня из ревности. А потом еще и шутил, мол, мы как парочка себя ведем. Как ты… Это буквально огромными красными буквами написано. Фишналлер поглядел на него сурово, чувствуя, как взбугрились желваки под кожей. Ударить Марко хотелось невероятно, но что-то внутри, там, за прочным слоем отрицания, твердило этого не делать. — Он бы сказал… — постарался воззвать к голосу разума Фишналлер. — Ага, да. Вот прям так. Марко натурально расхохотался и тут же посерьезнел и доверительным полушепотом сказал: — Слушай, вы в этой сфере одного поля ягоды. Что один невинно глазками хлопает, что второй. Знаешь, я уверен, что он даже не понимает, отчего так себя ведет. Парни в школе никогда не понимали. У таких людей любовь через ненависть и злобу идет. У тебя — тоже. И не пытайся говорить, что это не так, Фиш. Синяки у меня на коленях — лучшее доказательство. В тот вечер к синякам на коленях прибавились фиолетово-алые росчерки стека на заднице. Фишналлер, поборов тонкий комариный голосок чужака внутри, замахивался со всей силы, так, будто собирался выбить из Марко всю душу вместе с теми глупыми словами. И после, лениво следя за его тщетными попытками усесться хотя бы на край постели, чтобы натянуть брюки, не чувствовал и капли сожаления. В одном Марко был прав — все хорошее, что было в нем, в первую очередь шло из ненависти.