Дождь в июле

Свиделись они ровно через неделю на представлении Марты. Рудольф нехотя пожал ему ладонь и тут же вслед за Герхардом ушел к первым рядам. А Фишналлер так и остался глупо глядеть ему в спину под аккомпанемент ехидно-обиженных взглядов Марко. Заговорили они несколько часов спустя, сполна одарив сияющую от счастья Марту комплиментами. Только по дороге к дому Фреда, отправив Марко на бис петь восторженные оды звезде вечера, Фишналлер укоротил шаг, чтобы сравняться с замыкающим процессию Рудольфом, и с напускной бодростью защебетал: — Рад, что вы нашли время прийти. Надеюсь, не пожалели. — Вроде нет. — Рудольф повел головой, точно бы хотел отойти, да так и не решился. — А на вас потом не обидятся? — Кто? Рудольф одними лишь глазами указал в сторону Марко, чья облепленная тугой футболкой спина мельтешила на горизонте ярко-красным пятном. Фишналлер удивленно вскинул брови и тут же вспыхнул то ли от смущения, то ли от раздражения. — О, герр Хюртманн, я же… Мы не в отношениях с Марко. Мы об этом с вами говорили. — Да, и я сказал вам, что не воспринимаю эти глупые подковерные игры иначе. Нельзя быть одновременно просто другом и… — В такого рода отношениях можно, — прервал он пространно. Рудольф остановился так резко, точно ноги его разом вросли в землю. Фишналлер чуть качнулся, успев немного уйти вперед, и с осознанием грядущего угрюмо возвратился на место. Надо было спустить все на тормозах. Ругаться вторую неделю подряд было просто убийством всего хорошего, что произошло за эти месяцы. — Слушайте, сама концепция свободных отношений — хрень собачья для тех, кому заняться нечем, — с лязганьем заговорил Рудольф, и лицо его сделалось совершенно квадратным. — Вы не глупый человек вроде. Не знаю, может, вы ведете себя так с вашим мальчиком потому, что не хотите другим рассказывать, но создается ощущение, что партнер он для вас только на короткий период. В другое время — просто друг. И это странно. Для меня. Он вперил ему как никогда серьезный взгляд в переносицу, и Фишналлер даже не смог порадоваться, что впервые за все время Рудольф открыто говорит о том, что думает. Это было чудом, но теперь оно казалось последней судорогой перед смертью. — Почему вы не называете его по имени? — поразмыслив, уточнил Фишналлер, но ответа так и не дождался. Пришлось давать его самому: — Потому что он вам противен. Почему тогда не противен я? — А кто сказал, что не противен? Рудольф коротко, жестоко усмехнулся. Фишналлер не смог ответить. Чувство было такое, словно его со всей силы ударили под дых. Внутри стало больно, противно, как при высокой температуре. Лицо онемело и дрогнуло. Фишналлер ощутил, как передавшаяся ему по наследству вихрящаяся дымка диктатора растворяется прямо под пальцами. Сейчас он не выглядел властным и пугающим. Только обиженным и разочарованным. Таким, каким, пожалуй, и предрекало ему быть его слащавое лицо. — Это не свободные отношения, — тихо заговорил Фишналлер после, не желая возвращаться к тем словам Рудольфа. — Я не могу вам сказать всю правду, но это так. Мы с Марко не бываем партнерами. Даже на «тот период», как вы выразились. Это… тяжело понять человеку из ванильной жизни. — Звучит как полный бред, — фыркнул Рудольф и, споро отходя вперед, уже под нос себе пробурчал: — Ванильная жизнь, нихрена ж себе… Фишналлер еще немного глядел ему вслед, а затем тоже сдвинулся с места. Компания Марко, Герхарда и Марты уже завернула к по обыкновению безлюдному тоннелю, выводящему с оживленной улицы в сумрачный спальный район, и Фишналлер очень надеялся, что Рудольф не воспользуется этим, чтобы незаметно уйти. — Герр Хюртманн… — позвал он, собравшись с силами, и едва успел одернуть руку, чтобы не взяться за его локоть. — Я не буду об этом больше заговаривать, хорошо? Но если… если я вас еще куда-нибудь приглашу, вы пойдете? Рудольф лишь немного сбавил шаг, поворачивая в тоннель, быстро окинул Фишналлера нечитаемым взглядом, шевельнул желваками, да так ничего и не ответил. И от этого снова стало больно и противно. Что хуже всего — Фишналлер поймал себя на мысли, что ощутил не разочарование, что должно было вспыхнуть в нем из-за неудавшейся попытки реанимации чужой жизни. Он почувствовал… обиду. Настоящую, жгучую, полноправную. Живую. Такую, какую не чувствовал многие годы. Она, как влитый в огонь бензин, пуще прежнего взвила в нем острые языки боли, и пламя ее запекло во всем теле. И ощущение это, эти впивающиеся в каждую клеточку иглы показались до ужаса знакомыми. Фишналлер качнулся, завел руки за спину, цепляясь за собственные пальцы, и молча пошагал следом, стараясь не думать о том, как нечто важное, стратегически важное, надхрустнуло у него внутри с такой громкостью, что игнорировать это впредь было невозможным. Ледяная стена, коей он отгородил себя от вероятных потрясений, грозила сойти лавиной на все, что выстроил он под ее изножьем за эти годы отречения. И Фишналлер еще не знал, как ничтожно скоро суждено этому произойти. Мысли из головы вышибла громкая музыка. Некогда просторная квартира-студия Фреда показалась бочкой, доверху набитой селедкой. Рудольф отделился на самом пороге и затерялся в толпе так споро, что отыскать его не вышло бы и по макушке. Фишналлер предпринял несколько провальных попыток, а после Марта насильно втянула его в танец. Он не любил такие мероприятия. Даже помпезные встречи у отцовских коллег казались ему приятнее. Там не было бьющей по мозгам электронщины, от алкоголя не хотелось стошнить, закуски не варьировались от сухариков до чипсов, а люди даже будучи пьяными старались держать марку. На его памяти лишь раз правила хорошего тона были нарушены: какой-то увалень уснул прямо на лестнице во время благотворительного вечера; и обсуждали это потом с таким рвением, с каким в нормальном обществе принято перетирать кости знаменитостям. Отчего Фишналлер приходил? Во-первых, из вежливости. Обычно такие вечера приурочивались к чему-то значимому, и пропускать их было бы настоящим предательством. А во-вторых… Фишналлер надеялся, что рано или поздно приучит себя получать от этого удовольствие. Пусть пока получалось то скверно. Как бы ни хотелось, но он вынужден был признать, что с истинными своими интересами в глазах друзей всегда будет снобом. Герхард, пусть и был человеком искусства, далее своей специфичной отрасли не заглядывал. То оказалось ему неинтересно, и винить его за это было глупостью. Радикальная смена деятельности в детстве все же не смогла выбить из него дух исключительной упорности. С таким же азартом, с которым он хотел быть футболистом, он захотел стать художником. А спортсмены, как известно, костенеют в своем рвении. И вторым подтверждением того для Фишналлера был Марко. Плохо было о таком рассуждать за спиной, но Марта недалеко от них ушла. Она была замечательной, доброй и жизнерадостной девушкой, но все же тот образ, что выбрала она себе в театральном, никак не вязался с действительностью. Марте хотелось быть богемой, загадочной строгой женщиной с модельных обложек, в полусумраке стоящей в длинном узком платье, в широкополой шляпе и с бокалом густо-красного вина. Но ей шли свободные джинсы, старая футболка и глупые серьги, купленные в секонд-хенде по скидке. И в этом не было ничего дурного. Она была бы прекрасна в каждой из этих деталей, если бы хоть немного смирилась с тем, что не всем дано быть Марлен Дитрих. Единственной, с кем Фишналлер смог ощутить душевное единение, была профессор. Но общение с ней не могло быть настолько частым, насколько ему бы хотелось. Дело было не в разнице в возрасте — со временем Фишналлер осознал, что об оной и вовсе забывается, стоит первоначальной неловкости исчезнуть. Дело было в занятости, в семье, в том, что Фишналлер не смог бы смириться со второй ролью. У Лене были дети, был муж и были обязанности, и последним способом заполучить все внимание стала бы интрижка. А идти на такой шаг ради призрачного спокойствия было ужасным преступлением. А потом появился Рудольф. Сначала Фишналлеру казалось, что этот холодный, отстраненный, похожий на древнего германца человек пойдет по сценарию Марко, что заинтересуется чем-нибудь нишевым, приземленным, что самостоятельно взваленная на себя работа будет выполнена если не через пару месяцев, то через полгода точно, и тогда Рудольф станет таким же, какими были Герхард и Марта. Просто счастливым. И главное — способным радоваться миру, а не бежать от него. Фишналлер понял, что все иначе, когда отвел его на оперу. Марта не радовалась таким местам, непременно погружаясь в пучину зависти. Герхард откровенно скучал. Марко считал крики на сцене глупостью и непрерывно шутил. Только Лене слышала, а не слушала. И оттого было вдвойне удивительно обнаружить, что и Рудольф на это способен. Он зацепил его этим. Своей искренностью, тем теплящимся внутри угольком восхищения великими, недоступными многим вещами, тщательно скрываемым за впитанными с детства стереотипами о настоящих мужчинах. Тем, что способен открываться новому. Он язвил, что приходит на все встречи потому, что Фишналлер тягает его за поводок как пса, но в самом деле шел, потому что надеялся обнаружить в себе что-то еще, расколоть эту сияющую жеоду, стереть ржавый налет губительных шаблонов прошлого. Внутри, за этой хоть и до одури красивой, но бесконечно бездушной оболочкой скрывался тот, кто способен был понять все то, что давил в себе Фишналлер ради дружбы. Такой же восхищенный классикой, такой же увлеченный литературой, такой же охочий до нового. Впервые за многие годы и многие знакомства — такой же, как сам Фишналлер. Он нашел его на отделенной высокими панелями кухне. С полупустой бутылкой пива Рудольф стоял у окна, подернутый желтыми бликами фонарей с одной стороны и синим светом потолочного шара — с другой. Фишналлер смотрел на него долго, скрытый тенью, и все силился понять, не придумал ли он это все, не ошибся ли в том, к чему пришел в итоге?.. Решил, что нет. Ошибись он, Рудольф бы здесь не стоял. Он был бы там, среди неистовствующей толпы, с отключенной головой и полупрозрачным пакетиком в кармане брюк. Фишналлер отошел, решив, что сначала даст ему допить пиво. Может, выпросит у развлекающейся Марты разрешение уйти. Вдвоем или раздельно — посмотрит потом. Хотелось бы первое, но Фишналлер подозревал, что аукнется то, разбавленное выпивкой, новыми пререканиями. Опасения его все равно не имели смысла. Как оказалось. Как… Черт, это можно было предвидеть. Когда Фишналлер возвращался на кухню, чтобы предложить Рудольфу такси, там уже сидел Марко. И агрессия, что взвилась за его неуслышанными словами, едва не сбила Фишналлера с ног. Он рассказал ему. Конечно. Рудольф не был дураком, и глупо было надеяться, что он просто забудет о том, что услышал в парке. Он буквально вылетел из кухни, по пути натягивая кожанку. Марко удивленно присвистнул и с искренним недоумением поглядел в лицо замершему Фишналлеру. Тот колебался еще мгновение, а затем вышел следом. На улице было темно и холодно. Фонари работали скверно, только один, тот, что под окном освещал суровое лицо Рудольфа, горел мутным огоньком среди густых сумерек. Порывистый ветер заставлял поежиться. Пугающая чернота тоннеля — тоже. Фишналлер нагнал его там, где отзвуки шагов напоминали пушечные выстрелы. Где противно блестела закругляющаяся кверху каменная кладка. Где глухо ухало в груди сердце. Рудольф остановился прежде, чем Фишналлер успел схватить его за рукав. Но он все равно это сделал, будто боялся, что в противном случае он растворится в воздухе. — Это все для вас проекты, да? — с наскока начал Рудольф сиплым голосом. — А чего раньше не сказали? Вы ж такой дохрена честный, все карты вечно на стол. Фишналлер болезненно поморщился. Он понимал его чувства. Понимал его обиду. Не понимал, как объясниться. Со стороны и впрямь так выглядело. А еще усугублялось тем, что ему было известно о Марко. — Я знал, как вы это воспримете, потому и… — Как я это восприму? — вспылил Рудольф. — Человеку не хочется быть лабораторной крысой, вот это новость! Он вперил в него гневный взгляд, но руку с локтя так и не сбросил, и Фишналлер почти чувствовал, как пульсирует каждая из его вен в вихре этой ярости. Обычно он был так красноречив, но теперь в нем не находилось и слова. Это не было шоком, не было смущением, даже раздражением не было. Это было робостью. Чувством тоже забытым. И отдающимся все той же тянущей болью, что настигла Фишналлера здесь же, в темном безлюдном тоннеле, с пару часов назад. Рудольф рано или поздно узнал бы, что он не первый такой. Фишналлер уже пытался реанимировать кого-то раньше, уже лез туда, куда не просят, и вытаскивал на божий свет тех, кому тот стался противен. Ему не повезло, что последний такой человек оказался здесь же, в Берлине, в их маленькой компании. Не повезло, что Марко не умел держать язык за зубами. — Это… Слушайте… — все лепетал Фишналлер, вглядываясь в темное, до красивого зловещее и суровое лицо. — Вы не… не крыса. Я же просто пытаюсь помочь. — Такая помощь мне не нужна, — твердо возразил Рудольф, и губы его характерно дрогнули, а взгляд метнулся куда-то в бок. — Я думал… Голос задребезжал лишь на мгновение. Рудольф осекся и грубым движением скинул руку с локтя. Фишналлер среагировал быстрее, чем хоть какая-то мысль возникла на горизонте. Он рванул следом, толкнул Рудольфа в плечо, чтобы развернуть обратно, и схватился за лацканы его кожанки с такой силой, что заскрипела ткань. — Я был искренним, — быстро заговорил он. — Клянусь, я не пытался… Не пытался что-либо на вас проверить. Просто увидел и решил, что лучше попытаться, чем просто пройти мимо. Все проходят мимо, понимаете? — Ну разумеется. Один вы замечательный и неравнодушный. — Рудольф скептически покивал и осклабился. Голос его окончательно сделался хриплым и надрывистым. — Сколько еще таких было, герр Фишналлер? И со всеми ли вы в конце трахаетесь? Он выдохнул эти слова ему в лицо, но Фишналлер и не подумал жмуриться. Иглы вернулись. Жар обиды вскипел с новой силой. Ему нужно было что-то возразить, нужно было бросить разобщенные мысли и сосредоточиться. Но впереди были болезненно поблескивающие удивительно карие глаза, квадратные мощные скулы с шероховатостями утренней щетины, сведенные брови и подрагивающие от ярости сухие губы. И сознание не оставляло ничего, кроме этого. Рудольф дернулся — совсем чуть-чуть, видно, перекатился с носка на пятки, не выдержав статичности этой странной позы. Но Фишналлер запаниковал. Он мог уйти. Вот просто так уйти. И возможность слова «навсегда» перед этим затуманивала ему голову. Он крепче, до побелевших костяшек и дрожащих пальцев, сжал в кулаках кожанку и рывком притянул Рудольфа к себе. Сухие горячие губы его разомкнулись, и Фишналлеру было уже все равно, что затылок запекло от удара о кладку. Он целовал его бегло, то припадая ко рту, то зубами оттягивая нижнюю губу. Целовал судорожно, пальцами впиваясь в затылок и щеку. Целовал со страстью, свойственной только первому разу, свойственной подросткам и помешанным. Целовал, дрожа от невероятного счастья и смаргивая пелену слез с глаз. Целовал так, как не целовал никого и никогда. От ненависти, от желания, от отчаяния — от всего и сразу. И не прекращал до тех пор, пока сердце едва не проломило ему грудную клетку, а конвульсивный вдох не застрял в горле. Рудольф отпрянул не сразу. Еще с полсекунды касался своим носом его, обдавая хмельным горячим дыханием влажные губы, еще позволял пальцами прощупывать пульс на взопревшей шее. Еще был тут, такой напряженный, пышущий огнем и мужественностью. А потом в ласковых карих глазах его поселилось то, чего Фишналлер опасался больше всего на свете. Мысль о том, что и в этом он для него вторичен. Если бы не Марко… Если бы не та глупая сцена дома… Фишналлер не стал хвататься за Рудольфа снова. Позволил ему отойти, ногтями вцепляясь в скользкую кладку тоннеля, лишь бы самому удержаться на ногах. Смотрел строго в пустоту. Вслушивался в пушечные выстрелы шагов. Даже не вздрогнул, когда те вдруг прекратились. — Вы спросили меня, — бегло, судорожно начал Рудольф, обернувшись. Бледное лицо его в сумраке тоннеля казалось издевкой, — приду ли я, если вы позовете. Да, герр Фишналлер, приду. Куда я денусь? Он криво, болезненно усмехнулся, бросил задумчивый взгляд на далекий мутный фонарь и исчез там, где за чернотой зачиналась обычная жизнь. А Фишналлер так и стоял, утопший под лавиной, снесшей все на своем пути. Все, за что он пообещал себе держаться со дня смерти матери.