Дождь в июле

Радость от возвратившегося сна быстро обернулась ужасом. Рудольф думал, что так будет единожды, может, дважды. Не более того. Но каждый раз, когда ему случалось закрывать глаза, под темнотой век вспыхивали влажный блеск кладки тоннеля, далекий тусклый огонек фонаря и болезненно-бледное лицо. Он бы хотел назвать это кошмаром, но слово «наваждение» подходило больше. Кошмар отступает, когда за шторами начинает брезжить первый луч рассвета. Наваждение остается, даже когда солнце входит в зенит. А холод тоннеля, сумрак ночи и судорожно припадающие к его рту губы были с Рудольфом всегда. С того вечера и всю следующую неделю. Его начинало тошнить, когда он пытался думать об этом. И о том, что надо было уйти сразу. И о том, что надо было остаться. От любой мысли выворачивало наизнанку. И одновременно с тем раздирало изнутри, если забытие длилось дольше положенного. Нельзя было отринуть, нельзя было сосредоточиться. И это медленно сводило его с ума. Он сам был виноват в том, что позволил этому произойти. Не оттолкнул и даже не отшатнулся, когда Фишналлер привлек его ближе. Не высказал ему все после. Хотя… что именно имел Рудольф под «все» не было известно даже ему самому. Пожалуй, просто что-нибудь. Явно не то, что он сказал в итоге. Грубая ложь вместо той порывистой фразы, может, могла бы сгладить углы. И все же нет, виноват был только Фишналлер. Глупо рассудил, что сможет его так удержать. Он ведь… понял, наверное. Он много чего понимал, и было наивным думать, что не заметит этого: характерного блеска в глазах, злости, отстраненности. Всего того, что заменяло Рудольфу чувство, определение которого затерялось за многими годами одиночества и напускной холодности. Больше всего виноват был Марко. И мысль об этом откликнулась в Рудольфе такой яростью, что он едва не размозжил самостоятельно сделанную кружку о стену. Если бы не этот идиот, он бы не мучился в раздумьях. Может, он бы вообще здесь не сидел тогда. Не ждал, как сраный Хатико, пока телефон брякнет хоть каким-нибудь уведомлением. Не проверял бы, изменилось ли что в прослушанном у приложения. Эта агоническая судорога прервалась в четверг. Рудольф занимал себя гневным перелистыванием страниц новенькой книги, когда затерянный в подушках телефон наконец издал столь желанный звук, а после едва ли не мгновенно оказался в руках. Вслед за уведомлением появилось облегчение. За ними — раздражение. После — злость. И на себя — за эту щенячью порывистость. И на Фишналлера, не имевшему никакой совести, — столь фривольно, без единого намека на произошедшее, приглашал он Рудольфа завтра в ботанический сад. Хотя, быть может, в этом и был смысл. Просто не думать. Не обговаривать. Позволить забыть. Иногда в жизни взрослых людей такое случается, нужно отпустить и идти дальше. Но Рудольф не мог не зацикливаться. Он был способен лишь притвориться, потому что притворяться, игнорировать и чувства, и проблему, как оказалось, многие годы доселе было его кредо. И было нечто до сардонической усмешки забавное в том, что Фишналлер, научивший его обратному, заставил в итоге обратиться к тому же. Они встретились в Лихтерфельде, на одноименной с садом станции. Несмотря на начало сентября, погода еще держалась отличная. Слабый прохладный ветерок приятно задувал под старый свитер с высоким горлом, в воздухе стояла свойственная этому времени года влажность, а нос щекотало насыщенное амбре травы и листвы. До курток и зонтов было еще далеко. Фишналлер привычно улыбался — так, слегка, скосив лишь один уголок губ, как делал то обычно все встречи до этого. И все же упавшая в том тоннеле тень на его бледном лице полноправно заняла свое место. Да, он шутил, да, весело вел Рудольфа по извилистым дорожкам сада, но глаза его, все такие же пасмурно-серые, выдавали пусть толику, но все же истинных эмоций. — Тут один только дендрарий в четырнадцать гектар, — чуть подрагивающим беззаботным голосом болтал он, указывая то на раскидистую низенькую пальму, то на фигурную поросль самшита. — А у оранжерей такое страшное число территории, что я и говорить отказываюсь. — Или просто не помните, — вторя его тону, попытался отшутиться Рудольф. Фишналлер что-то невразумительно брякнул и двинулся дальше. Он провел его по двум оранжереям, при виде гигантского бамбука нарочито повторив свою шутку из музея естествознания. Рудольф улыбнулся, и жест этот вновь откликнулся дискомфортом в щеках. Может, сам он и не откатился в прогрессе, но их отношения — да. И сейчас думалось, что первое бы устроило Рудольфа много больше этого. Тогда он не понимал бы, что что-то изменилось. — Вы знаете, что тут захоронен непосредственный создатель? — с плохо отыгранным учительским азартом спросил его Фишналлер по пути в другую оранжерею. — Адольф Энглер. А еще скульптор, Фридрих Альтхоф. — В месте, где невероятное множество растений со всего света, вы болтаете про трупы? Рудольф усмехнулся, но Фишналлер отчего-то потупился, сделавшись похожим на него самого — того, что был в начале июля, еще не способного отличать шутки от подначек. — Ну… Я не очень разбираюсь в ботанике, — попытался оправдаться Фишналлер. — Могу оценить широту и значимость в общем, но восхищаться каждым цветом по отдельности… — Вот вы кто, оказывается, без табличек у каждого стенда, да? Это была последняя попытка Рудольфа раскачать его. Он даже еще раз улыбнулся, чтобы дать понять, что не пытается играть на его нервах. Фишналлер криво ответил тем же и сбивчиво сказал: — Да, но… Я хотел почитать подробней дома, чтобы вам не было скучно просто ходить, но вечер выдался суматошный. Скоро конец семестра, меня просят помочь все, кому не лень. Точнее… Все, кому лень. Да. Кому лень делать свою работу самостоятельно. Он устало потер лицо, и Рудольф подумал, что, наверное, дело не только в том, что было с неделю назад. Он вообще не был уверен, что Фишналлер о том размышлял. Может, для него это было тем, чем должно было быть для него: нелепой пьяной случайностью, выбросом адреналина. Может, он забыл об этом думать сразу же после, а это один только Рудольф накрутил себя настолько, что даже во сне не смог сыскать покоя. Фишналлера заботило учительство. Работа. Обязанности. И именно потому он был столь бледен. И все равно сумел выкроить время, чтобы встретиться. — Мы можем воспользоваться услугой гида, если хотите, — предложил Фишналлер после, но Рудольф покачал головой. — Думаю, вы и сами найдете, о чем поболтать. — Мы уже выяснили, что болтаю я про трупы. Фишналлер все так же криво, но теперь хоть на толику, но искренней улыбнулся. Рудольф ответил тем же и в подбадривающем жесте легко хлопнул его по плечу. — Пусть так. Фишналлер по-прежнему путался в словах и временами замирал, злобно вращая глазами, словно бы хотел влепить себе оплеуху, но не мог сделать то на людях. Рудольф терпеливо ждал и больше не пытался подшучивать. Мысль, посетившая его за разы этих промедлений, провела параллель меж этой встречей и той, что состоялась в музее. Он будто бы воочию увидел такую же границу, какую прощупывал у него тогда Фишналлер. И было одновременно радостно и грустно, что такое возможно. Радостно, потому что никогда доселе Рудольф не мог разобраться в человеке даже на таком банальном уровне. Грустно, потому что выходило, что Фишналлер похож на него. А теперь Рудольф точно знал, что ничего хорошего в том нет. Более-менее все наладилось, когда они вошли в оранжерею виктории амазонской. Гигантский бассейн, украшенный не менее огромными кувшинками, привел Фишналлера в натуральный восторг, и лицо его наконец-то сделалось таким, каким было в первые дни: сияющим, щенячьим и счастливым. Рудольф украдкой улыбнулся. Когда-то он думал, что это раздражает, но теперь многое был готов отдать, чтобы оно никогда не менялось. — Можно ли в теории использовать их как традиционную скандинавскую погребальную ладью? — с шутливой серьезностью выговорил Фишналлер, прикладывая сложенные лодочкой ладони ко рту. Удивленно обернулись проходящие мимо туристы. — Кувшинка сгорит быстрее, чем тело, — поразмыслив, сказал Рудольф. — Да вы и не влезете, будем честны. Сколько в вас росту? За сто восемьдесят? — А сами-то. — Фишналлер играючи продемонстрировал оскал, и Рудольф снова не смог сдержать улыбку. — Я вполне укладываюсь в рамки, это вы вымахали до неприличного. Удивительно, что не натираете затылок о потолки. Он важно нахохлился, нарочито высоко вскинул подбородок, мол, собирался вот-вот отыскать плешь на голове Рудольфа, и тут же со смехом отскочил, окаченный водой из бассейна. Рудольф рассмеялся следом. Не так звонко и не так ехидно, но искренне, позабыв на эти мгновения о том, что так гложило его всю неделю. Фишналлер таскал его по саду практически четыре часа с коротким перерывом на перекусить в местном кафе. После него и кувшинок он более не заикался, не спотыкался на ровном месте, и даже бледность лица его унялась, вернув знакомый персиковый оттенок острым скулам. И Рудольф вновь, как и привык, позволил этому человеку вести себя туда, куда он только пожелает. Без вопросов, без пререканий, с одной лишь святой уверенностью, что он знает лучше. И после пережитого это оказалось именно тем, чего он так желал и по чему тосковал больше прочего. Мог ли Фишналлер отпустить его без глупого подарка? Нет, конечно. Рудольф уже даже не видел смысла противиться этой его черте. Да и нынешний презент его более чем устраивал, пусть и неудобно было после ехать в такси с крупным горшком и вторым из двух журналом «Englera» за пазухой. Едва они заметили походящий на теплицу магазинчик, как назло стоящий у самого выхода из сада, Рудольф имел неосторожность брякнуть про цветы, оставленные ему в наследство предыдущим жильцом. И тотчас Фишналлер рванул вдоль стройных грядок, выбирая самое причудливое растение из всех — с красными, будто бы кровавыми подтеками на листьях. То был, как выяснилось на кассе, трехцветный амарант, вызвавший у очень странного вида продавщицы небывалый восторг. — Зачем она вас поздравила? — недоуменно уточнил Рудольф у Фишналлера, присаживаясь на лавку, чтобы дать отдохнуть гудящим после долгой ходьбы ногам. — А карточки с языком цветов для кого вдоль горшков вывесили? — Фишналлер загадочно улыбнулся и тут же отчего-то зарделся. — Но амарант мне просто понравился, ничего такого. Надо было ей сказать, наверное, но я как-то растерялся. — И что значит этот ваш амарант? — Ваш. Вообще-то теперь это ваш амарант, так что… — Он тихо, мурчаще рассмеялся, столкнувшись с его напускно суровым взглядом. — Ладно. «Вечность» он значит. Обычно под этим подразумевают вечную любовь или страсть, или… В общем, дела сердечные. Фишналлер чуть поерзал, уперевшись обеими руками по сторонам от бедер. Рудольф почувствовал знакомое покалывание в скулах. — И она подумала… — Что у нас отношения, да. Вероятно, она решила, будто амарант — это предпосылка к тому, чтобы сделать предложение. Я был слишком возбужденным, она наверняка приняла меня за ботаника и могла подбавить пару домыслов. Фишналлер с готовностью кивнул и виновато пожал плечами. У Рудольфа же уже не осталось сомнений в том, что лицо его краснее листов этого чертового амаранта. И, несмотря на опыт прошлой недели, это не отзывалось в нем злостью. Только подростковым смущением. — Ну, если и впрямь решите делать предложение, я вас раскушу, — постарался пошутить он, и Фишналлер напустил на себя самодовольный вид, важно выпячивая указательный палец: — Поверьте, если я захочу, вы в жизни не догадаетесь. Кольцо будет в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в… Ну, смысл вы поняли. — Это откуда такой сюжет? — У меня богатая фантазия. — Фишналлер ответил на его удивленную полуулыбку и еще немного помолчал, удерживая интригу. — У орды нянек, герр Хюртманн, бывают свои плюсы. Знаю столько фольклорных историй со всех концов света, что и не счесть. — Расскажете? — Если к месту придется. — Ну хотя бы одну. Рудольф умоляюще заломил брови, и Фишналлер не смог сдержать смешка. И все же взгляд его вдруг сделался серьезным, изучающим, а меж переносицы пролегла едва заметная морщинка. — Удивительно. Мне потребовалось чуть меньше трех месяцев, чтобы вы прямо-таки вынуждали меня болтать, а не фыркали каждый раз, когда я открываю рот. — Мне и раньше нравилось, если честно. — И вы даже не бесились? — Бесился. Но потом… Рудольф умолк и уставился на носки собственных туфель. Дело было не в смущении, просто… Наверное, ему не стоило так открыто в этом признаваться. Не сейчас. Не после… того. — Мне приятно. — Фишналлер доверительно склонил к нему голову. — Можете не заканчивать, я понял. — Нет. — Рудольф расправил плечи. Если сказал «а», то должен сказать и «б». — Потом я осознал, что в самом деле это было интересно и познавательно, но бесился я, потому что втайне тоже хотел так привольно разговаривать, но не мог. Я и сейчас не могу, но… — Я бы так не сказал, — прервал его Фишналлер строго. — Про то, что не можете. — Ну, до вашего уровня знаний мне далеко. — Как и мне — до вашего. Он вновь по-птичьи наклонил голову, и под серьезным взглядом его сделалось неуютно. Лишь на мгновение. После Фишналлер уложил теплую ладонь Рудольфу на предплечье и ласковым голосом заговорил: — Герр Хюртманн, я прекрасно знаю, как, что, почему и когда говорили Гитлер, Сталин или Чемберлен, знаю направление всех групп армий и имена командования каждой из стран, но в кабине самолета окажусь малограмотным щенком. Вы — нет. Вы тоже умный, не стоит себя принижать ради сомнительных комплиментов. Я разбираюсь в истории, вы — в пилотировании. Я могу поддержать разговор о классической музыке, вы — о спорте. Ничто из этого не выше, не престижнее и не лучше другого. Не каждый должен интересоваться всем на свете. Он крепче сомкнул пальцы, а затем хватка их исчезла. Рудольф мягко, коротко улыбнулся собственным мыслям и едва ли заметно кивнул. Ему стало до того неожиданно приятно от этих слов, что захотелось срочно сбить спесь смущения, отшутиться. — Целую лекцию задвинули. Так не хотите делиться своими фольклорными сокровищами? Фишналлер рассмеялся. Мелодично, без перебора. Пространно повел головой, то ли подтверждая эту шутливую догадку, то ли опровергая ее. Рудольфу же захотелось, чтобы он вернул руку на место. — Я расскажу вам все, что знаю, клянусь, — сказал Фишналлер. — Но если вы пообещаете кое-что взамен. — С вашим видом и манерой говорить я бы предположил, что пообещать мне нужно душу, — усмехнулся Рудольф, так и не сумев отвести взгляда от его интригующе заблестевших глаз. — Это еще успеется. — Фишналлер загадочно выгнул бровь. — Я хочу, чтобы вы все же составили мне компанию в Шарлоттенбурге. Через неделю, в следующую субботу. Мне бывает тяжело на таких встречах, а на вас можно положиться. — Вот как? — Да. От вас веет какой-то… не знаю, силой. И дело не во внешности, хотя в спортзале постарались вы замечательно, очевидно. Просто рядом с вами спокойнее. А мне, как видите, спокойствие очень нужно. Иначе наворочу бед со своим шилом в заднице. Он улыбнулся, чтобы сгладить ту неловкость, что ощутил сам. Рудольф вновь почувствовал, что краснеет. Если это было правдой, то ей впору было становиться лучшим комплиментом за всю его жизнь. — Там ведь будет очень много снобов, да? — уточнил Рудольф уж не так радостно. — О, только они и будут. — Фишналлер смешливо закивал. — Но вы отлично справились с их обществом в опере. Если вновь наденете форму, может, опять станете звездой вечера. Герру Рейхенау, по крайней мере, точно понравится. — Это отец того вашего друга? — Да. И хозяин вечера. — А ваш отец будет? Или мать? Лишним вопросом это показалось тут же. Фишналлер потупился и чуть наморщил нос, будто слова эти принесли ему физическую боль. Рудольф прикусил язык. И зачем только открыл рот?.. — Мама ныне только в одном месте быть может, герр Хюртманн, — наконец проговорил Фишналлер, умело возвратив себе былой вид. — Что до отца… Я хотел бы ответить отрицательно, но он, как обычно, не упустил возможности примазаться к чьему-то делу, так что вечер пропустить никак не может. В этот раз Рудольф сам взялся за его предплечье. Шершавое от шрамов, оставленных несуществующими кошками, оно придало ему сил, как глоток прохладной воды посреди пустыни. Выдохнув, он пообещал: — Я приду. — Спасибо. — Фишналлер совсем коротко накрыл его ладонь своею и благодарно улыбнулся. — Это правда для меня важно. Я напишу вам, как время придет. А теперь, пока мы ждем такси, от которого вы не посмеете отказаться, я расскажу про зайца в утке. Итак, про Петербург помните? Так вот, дело было вообще не там, а в… И Рудольф растворился в его истории, как растворялся в болтовне про динозавров, книги и все прочее, о чем когда-либо заговаривал Фишналлер. Растворился и забыл о том, что мучало его дни до этого. И вернулось оно только ночью, в мороке Гипноса, доводящем его до запретной, но такой уже очевидной истомы.