Дождь в июле

Рудольф долго и придирчиво разглядывал себя в зеркале ванной. Ему казалось, что без петлиц форма уже не выглядит настолько солидной, насколько была на вечере в опере. И пусть после Фишналлер с присущим себе красноречием убеждал его в обратном, подозрения эти оставались с Рудольфом до самых ворот Шарлоттенбурга. Беспокоиться об одежде не входило в его привычку. Да и о внешнем виде своем он тоже думал мало. По обыкновению. То ли от волнения, то ли от предвкушения, сегодня Рудольф не упускал ни единой возможности заглянуть в зеркало или хоть что-то на него отдаленно похожее, чтобы в тысячный раз убедиться, что все более-менее сносно. На большее он пока и не рассчитывал. Фишналлеру же, казалось, плевать, как он выглядит. Он лишь раз, выходя из такси, поправил черные шалевые лацканы своего белого пиджака, накинутого поверх плотного бадлона, пригладил кое-как уложенные волосы и более к тому не возвращался. И все равно Рудольф не без доли смущения счел, что все это, включая небрежность, невероятно ему идет. Чем ближе становился замок, тем больше нарастало ощущение, будто они переместились в игровой уголок какой-то мечтательной девчонки. Рудольф видел Шарлоттенбург и раньше, но издали, и так он всегда походил именно что на игрушку, на декорацию, возведенную посреди прогрессивного города. Вблизи ощущение ненастоящего только возрастало, но теперь оно подергивалось величественной дымкой, давило каменной кладкой темных стен и блеском многочисленных люстр. На подходе их встретили отзвуки классической музыки. Фишналлер замер, вытянулся, как сурикат, и на губах его заиграла мечтательная улыбка. Рудольф вслушался. Он не знал название или тем паче композитора, но в ту секунду сполна смог понять природу такой реакции. — Сюита из «Маскарада» Хачатуряна, — подсказал ему Фишналлер после, за локоть увлекая в объятия мерцающих золотом стен за широкими дверями. Людей было много. И все как на подбор — обложки из бизнес-журналов, массовка из фильмов про богачей. Рудольф поежился. Фишналлер же напротив — расправил плечи. Он нырнул пусть и в нелюбимую, но все же родную среду. И каждый вензель, каждая золотая деталь в старинном интерьере подходила ему, как сшитая на заказ перчатка. Он медленно отвел его от входа, давая вдоволь поглядеть на многочисленные портреты и пейзажи на стенах, на блеск бокалов в вырастающих тут и там пирамидах, на платья и костюмы, на расписной потолок и тяжелые его своды. Рудольф старался не сильно крутить головой — всякий здесь вел себя так, будто такое окружение более чем обыденно, и выделяться казалось неправильным. И все же эта глупая осторожность не могла забрать у него восхищения. Он думал, что все будет выглядеть иначе. Нет, слово «замок», названное Фишналлером водителю, более чем задавало тон, но Рудольфу представлялось, что в нынешнем веке такие вечера проводят иначе. Но в самом деле, если опираться на опыт всех просмотренных фильмов о прошлых эпохах, сменились только костюмы. В остальном же ощущение, будто за воротами открылся портал в прошлое, не покидало его. Фишналлер ловко выхватил два бокала с шампанским и отыскал в плотно забитой зале размером с четверть футбольного поля свободные места на фигурных диванах. Рудольф последний раз поглядел в сторону огромного живого оркестра, шумно выдохнул и разом проглотил практически половину алкоголя. — Вот видите, уже научились, — беззлобно усмехнулся Фишналлер, следуя его примеру. — Два-три бокала в первые полчаса спасут вас от тотальной скуки. Но не переусердствуйте. Иначе станете звездой вечера. Это не есть плохо, конечно. Я знаю парня, который после подобного жеста вполне удачно вышел замуж. — В таком случае я и впрямь не стану перебирать с выпивкой. Рудольф коротко хмыкнул и, устроившись в углу дивана, стал наблюдать за многочисленными компаниями по разным сторонам. Фишналлер еще немного помялся, будто выискивал кого-то, и опустился рядом. — Скажу вам то, что сказал в опере: вы отлично вписываетесь, — проговорил он, приметив, как нервно стучит Рудольф по бокалу. — А если начнете отнекиваться, я решу, что вы социалист. Улыбка его быстро сменилась недоумением, когда Рудольф дернулся. Шутка эта напомнила ему о последней прочитанной книге, и он снова не мог не провести параллель. Социалистом он не был, недаром застал ужасающую эпоху ГДР, но вот необразованным моряком себя ощущал на все сто процентов. — Знаю, что вы думаете, — серьезно сказал Фишналлер, укладывая руку ему на плечо. — Не знаю почему, но это уже на вашей совести. Герр Хюртманн, не мните себя недостойным этого общества. Поверьте, оно не так безукоризненно, как выглядит под этим светом и с этой музыкой. — Да, я видел пару сериалов об этом. — Рудольф саркастически фыркнул. — Сейчас скажете, что кто-то из них убийца или наркоман? Что там еще из клише? — В такие подробности я не посвящен. Да и дело куда банальней. Вот они, — Фишналлер аккуратно, вроде как поводя бокалом, указал на трех богато одетых девушек, — как вы думаете, кто такие? Наследницы многовекового рода или вроде того? Отнюдь. У той, что слева, украинский акцент. Обычная девочка из Киева, если не из пригорода или периферии. Та, что справа, медлит, как черепаха. Посмотрела слишком много роликов об этикете, да так и не смогла запомнить. Посередине вообще эскортница. — Ладно первые две, но последняя? Откуда такой вывод? — Слишком много таких перевидал. Поверьте на слово. — Фишналлер невесело улыбнулся. — Я это к тому, что как минимум часть присутствующих — обычные люди, для которых пребывание в таких местах столь же ново, как и для вас. Да и, честно сказать, обычные люди эти во многом превосходят некоторых из бомонда. Они обменялись взглядами. Рудольф задумчиво нахмурился и глотнул еще шампанского. Вероятно, Фишналлер лучше знал, о чем говорит. — Я думаю, — продолжал он, — те три девушки, несмотря на происхождение и профессию, обладают тем, чего лишены многие здесь. Эмпатии, сострадания, тяги — к пониманию, к новому, к тому, что хоть немного выходит за рамки заиндевевшего в золоте сознания. Понимаете, одно дело слушать, другое — слышать. Очень редкий человек такого ранга способен на второе. Легче мнить из себя аристократа, чем быть им. Так заведено. Уже уйму веков как. Крестьяне все равно не поймут и будут робеть в благоговейном восхищении, а свои слишком заняты лепкой собственных масок. — Крестьяне? — со смешком переспросил Рудольф. Фишналлер играючи нахохлился. — Усилил образ гиперболой. И то смягчил. Хотел сказать, что они еще и кривозубые. Он рассмеялся вслед за Рудольфом, хлопнул его по предплечью и ушел за второй порцией шампанского. А после, возвратившись, завел разговор о недавно написанной научной статье, и Рудольф, увлеченный каждым словом, и думать забыл о былой неловкости. Все еще шумно играл оркестр, смеялись женщины, но его интересовали только Филипп Петен и перипетии французской истории. — Вы первый человек, не попросивший меня заткнуться после десяти минут беспрерывного монолога, — с каким-то болезненным смехом выдал Фишналлер, унимая сухость в горле шампанским. — Мне нравится вас слушать, — помедлив, все же признался Рудольф. — Это всегда интересно. Хотя… Честно скажу, от вас я бы и рецепт поваренной соли с удовольствием послушал. — Спасибо. Фишналлер смущенно улыбнулся вслед за ним и потупил взгляд в бокал. Удивительно, но это и впрямь его приятно смутило. Рудольф даже загордился. Так, немного, в рамках разумного. — Оказывается, — продолжил Фишналлер задумчиво, — такие вечера могут быть даже приятными. Не хочу оскорблять Вальтера, но с ним обычно разговор затухал с первой же бутылкой вина. Конечно, пьяным танцевать под Верди и флиртовать со старушками тоже весело, но… Я все же поболтать люблю. Ну, если вы не заметили. Они рассмеялись. Рудольф покачал головой, мол, какое открытие, и не смог не спросить: — Вы флиртовали со старушками? — Да, они милые. — Фишналлер развел руками. — А еще знают веселые танцы. Одна вот научила меня польке. И сделала то в разы лучше, чем хореограф в детстве. — Совершенно не удивлен, что у вас был хореограф. — Эй! То, что я богатый индюк, не значит, что вам можно говорить таким уничижительным тоном. Он снова рассмеялся и толкнулся плечом. Рудольф сделал вид, что наваливается на обитый бархатом подлокотник, а после, выдержав паузу, задал новый вопрос: — А что вы еще делали? Ну, на таких вечерах? — В основном пил, конечно. Иногда забирался повыше и читал стихи. А однажды… Ой, нет, такие вещи рассказывать не стоит… — Фишналлер спрятал мгновенно покрасневшее лицо в ладонях. — Но это все из-за уикенда у Рейхенау, клянусь! — Что именно? Рудольф усмехнулся, чувствуя, как зарождается внутри веселый интерес. Фишналлер колебался, оглядывался по сторонам в поисках чудесного спасения, но все же сдался и с по-прежнему пунцовыми пятнами на щеках скомкано выдал: — Однажды я зачитал речь с… ну, с одного партийного съезда в одном небезызвестном городе нашей страны. С чувством, как умею, с вот этими сумасшедшими взмахами рук и прилипшей к виску челкой. Вальтеру пришлось убеждать всех, что я это в покер проиграл. — А зачем вы на самом деле это сделали? — Да захотелось. — Он громко и нервно хохотнул, но тут же вернул себе серьезный вид. — Я в тот момент писал статью о первом съезде, эту речь раз пять переслушал, чтобы разобрать по тезисам. А усердная работа плохо совмещается с литрами виски. Они обменялись понимающими улыбками. Рудольф решил, что не станет над этим подшучивать для собственной же сохранности. Хотя желание указать Фишналлеру на еще одно сходство прямо-таки руки чесались. Челку и крики каждый повторить сможет, а вот ту его диктаторскую дымку — вряд ли. Фишналлер еще немного пораспинался о том, как коротал похожие вечера в детстве: за прятками по замкам и особнякам, за операциями по воровству алкоголя со столов взрослых, за театром пародий и побегами в забегаловки вроде «KFC». За тем, о чем вовсе не обязательно было знать родителям. И за тем, о чем те более чем догадывались. Разговор этот прервался внезапно. Фишналлер вдруг замер и тут же заулыбался во весь рот, отыскав кого-то в толпе. Рудольф быстро, словно сканером, прошерстил ту взглядом и мгновенно наткнулся на приближающегося Вальтера в компании какого-то высокого парня с прикрепленным к пиджачному карману бейджем прессы. — Так и знал, что ты прячешься по углам и мучаешь людей лекциями о войне, — рассмеялся Вальтер, споро обнимая Фишналлера. Рудольф отделался кивком. — Больно много успел вам рассказать? — Только о режиме Виши, — с натужной улыбкой ответил Рудольф, все оглядываясь на Фишналлера. — О, неплохо. Любимая тема отца. — А где он, кстати? — спросил тот, обращаясь к парню с бейджем. Рудольфу пришлось сощуриться, чтобы разглядеть написанное мелким шрифтом имя. — Делает вид, что очень увлечен беседой с Грипгором. Всю неделю ныл, что лучше бы работал с его сыном, мол, у того хоть язык за зубами держится иногда. Клаус широко улыбнулся, обмениваясь многозначительными взглядами с Вальтером. Фишналлер оживился: — Я определенно хочу познакомиться с этим человеком, если он и впрямь столь болтлив. — Вселенная схлопнется, Фиш, — хохотнул Вальтер. — Это как однополярные магниты соединять. — Сказал человек, купивший себе зачет по физике, — съязвил тот. — Это пока лучший мой вклад, и стыдиться я его не буду. К тому же на половине уроков я только и занимался, что игрался с магнитами. Они с Фишналлером по-дружески цыкнули друг на друга, и Рудольф не удержался от улыбки. А затем, пользуясь паузой, спросил, обращаясь к Клаусу: — А вы журналист? — Ага, единственный на этом вечере. Исключительное право по блату. — Он усмехнулся, подергал бейдж и внимательно посмотрел куда-то за спину Фишналлера. — Ладно, я не буду мешать вашему дружескому воссоединению. Пойду красиво посижу рядом с Дольфом, чтобы он с ума помедленнее сходил. А то он утром уже пару седых волос на висках нашел. — Приятно было свидеться, Клаус. — Фишналлер крепко пожал ему ладонь. Рудольф вновь только кивнул. — Передавай герру Рейхенау, что вечер хороший. — Серьезно? — Ладно. Скажи, выпивка классная, оркестр — шик, а люди как были сворой, так и остались. — Вот это понравится ему больше. — Не сомневаюсь. Фишналлер обменялся с ним веселыми улыбками, а после обратился к глушащему шампанское Вальтеру: — Удивлен, что вы в хороших отношениях. — Он нормальный парень. После плеяды однодневных женщин — лучший вариант. Вальтер благодушно пожал плечами, насмешливо скосил уголок губы, отметив смятение на лице Рудольфа, и не без издевательской нотки в голосе протянул: — Он муж моего отца. — О… — Я про него говорил, помните? — тихо прибавил Фишналлер. — Про выпивку и… Он сделал неоднозначный пасс, и Рудольф гулко хмыкнул. Вальтер приложил все усилия, чтобы не рассмеяться, и уже менее весело заговорил вновь: — Я тут по делу, кстати. Улыбка сползла и с лица Фишналлера. Он по одной этой фразе прекрасно понял, что последует дальше. Рудольф мгновенно напрягся. Это было чем-то на уровне инстинктов: он почувствовал опасность, что грозила человеку, успевшему войти с ним в удивительный симбиоз. — Что он хотел? — угрюмо уточнил Фишналлер, шевеля желваками. — Не знаю. Я столкнулся с ним у входа в Золотую галерею, он сказал позвать тебя, если увидимся. Фиш, я каждую неделю с ним ужинаю по работе, он только и говорит… — Ясно. Он изящно взмахнул ладонью, заставляя его замолчать. Вальтер виновато опустил голову. Рудольф продолжил сурово сверлить взглядом его макушку. Мог бы и промолчать, раз они такие друзья. — Мне придется отойти, — сказал Фишналлер Рудольфу. — Простите. Прогуляйтесь пока по залам, ладно? Тут в самом деле много интересностей. А еще в том углу столик с закусками. — Хорошо. В крайнем случае буду флиртовать со старушками. Фишналлер благодарно улыбнулся ему за эту шутку, кивнул обоим собеседникам и быстро затерялся в толпе. Вальтер приличия ради еще немного постоял рядом, а затем сделал вид, что ему срочно надо к отцу. Так Рудольф и остался один посреди сияющего богатства и гремящей музыки Рахманинова. Он и впрямь прошелся по залам, порассматривал картины в крупных золоченых рамах и отгороженную бархатным кантом мебель времен Гогенцоллернов, послушал оркестр и смущающие вздохи попадающихся на глаза женщин. Прошелся и будто наяву услышал то, что сказал бы ему Фишналлер, восхищенный каждым вензелем и каждой ниткой на каком-нибудь стуле. И даже учебные таблички в пустых залах звучали его голосом. Там, вдали от помпезных гостей, под звуки скрипки и шипение бокала, Рудольф пришел к мысли, что ему это нравится — нравится атмосфера, интерьеры, музыка и даже толпа. Без нее не было бы ощущения праздника, без нее он бы не насладился в полной мере той уединенностью, что испытал, захлопнув за собой тяжелые резные двери. Не только уединенность, но и чувство тоски обуяло его. Тоски светлой, какая случается после неожиданных приятных событий. Тоски тянущей, подростковой, делающей моложе если не внешне, то внутренне. Рудольф стоял в полутьме желтых ламп, слушал далекий оркестр, всматривался в истрепавшиеся за веками книжные корешки в пустынной библиотеке и думал о том, что хотел бы разделить этот момент с Фишналлером. Погрустить с ним, может, посмеяться. Он бы нашел, что сказать. Вечно он находил. Что бы Рудольф ни чувствовал, он всегда умел то описать. Или хотя бы понять. В конце концов, это и было конечной целью. Мало что изменилось, когда он возвратился в зал. Фишналлера на былом месте не было, в толпе рядом — тоже. Рудольф обошел ползала, прежде чем смириться с мыслью о том, что он все еще там, сражается с неведомым ему злодеем. Зато Рудольф быстро нашел Вальтера. Со второй попытки, правда. В первый раз он принял за него его отца — больно уж похожи оказались в профиль. Человек этот, пугающий своим снобизмом, смерил его скептическим взглядом и небрежно указал в нужную сторону. А без умолку болтающий рядом англичанин в компании красноволосого мальчишки не преминул ввернуть осудительный комментарий. Рудольф ушел быстрее, чем тот аукнулся ему невербальным пожеланием смерти. — Не знаю, где он, честно, — минуту спустя выговаривал ему Вальтер, хмурясь. — Наверное, там, где я встретил герра Аденауэра. В Золотой галерее. Это вот туда и потом направо. Рудольф кивнул и споро двинулся по указанному направлению. Плохое предчувствие уже стегало его по пяткам. Он достаточно долго бродил по коридорам, чтобы успеть что-либо обговорить. Так что случилось нехорошее. И объяснить причину таких подозрений Рудольф не мог. Галерею он нашел быстро — у дверей ее стояла крупная табличка. Рудольф тяжело навалился на тугую ручку, и тут же до ушей его долетел почти звериный рык. Набатом забили отзвуки беспрерывных шагов. Удивительно тихо закрылась дверь. Перед Рудольфом распростерлась гигантская зала. Высоко под расписным потолком сияла хрустальным люстра. Голубые стены, казалось, кто-то небрежно облил золотом, и теперь вихры его, впиваясь в перекрытия, ползли от пола до оконных рам. Пустота охотно разносила эхом любые слова. — Мы с тобой это обговаривали. Сначала показалось, что говорит Фишналлер. Но ровный, холодный голос никак не вязался с былым шумом. Рудольф пригляделся. Фишналлер мельтешил, ходил кругами, как загнанный в неволю зверь, и даже звуки издавал похожие. Говорил человек рядом. Высокий, в идеально выглаженном костюме и с невероятным равнодушием в остром лице, он и внешне походил на Фишналлера. Не во всем. Разнились, быть может, черты: нос был не так аккуратен, брови не так хмуры, линия роста волос располагалась дальше; но с первой же секунды Рудольф стал уверен, что Фишналлер — прямое продолжение этого человека. Хотя бы потому, что теперь, недели спустя, ему наконец открылась самая главная тайна — источник дымки, что вился вокруг него в моменты гнева или исключительной увлеченности. У Фишналлера она затухала, вилась, пульсировала, в то время как отец его был целиком и полностью, от корней волос и до кончиков пальцев соткан из нее. И потому еще более пугающим становилось его спокойствие. Он походил на айсберг, но айсберг этот пышал огненной яростью. — Нихрена мы не обговаривали! — вскричал Фишналлер мгновенно, пусть и показалось, что прошло более минуты. — Ты меня буквально перед фактом ставишь. — Николаус… — Не говори это имя! Он так взмахнул рукой, что едва не смел высокую подставку с искусственными свечами. А после тяжело задышал, сверкающими глазами уставившись на по-прежнему безучастного отца. — Оно не мое. Я… Тебе столько раз говорили словами через рот общаться, а ты все равно ломишь поперек. Я не могу понять, может, тебе это какое-то удовольствие доставляет? — Николаус, мы и это тоже обговаривали. Ты никогда не… — Пошел нахер! — перебил Фишналлер. — Просто пошел нахер. Я ни секунды больше с тобой не останусь, чертов ты кретин. Лучше бы не мама, а ты… Он резво развернулся на каблуках и тут же обмер, столкнувшись с шокированным взглядом Рудольфа. Тот не нашел ничего лучше, чем приветственно помахать рукой, и вяло выдавил в оправдание: — Вас долго не было. — Ты нанял телохранителя? — послышалось позади, и из-за спины Фишналлера вынырнул его отец. Оценивающий взгляд его скользнул по Рудольфу. — Военный… Неплохой выбор. — Заткнись, — рыкнул Фишналлер, наконец обретя возможность ходить. — Я не телохранитель, — все же поправил Рудольф, хотя говорить ему хотелось в последнюю очередь. — А кто же? — Не твое сраное дело. Герр Хюртманн, идемте… Фишналлер, поравнявшись с ним, буквально схватил его за предплечье и с силой дернул к дверям. Рудольф даже не качнулся, парализованный змеиным взглядом приближающегося мужчины. Тот до пугающего вежливо улыбнулся и ровным тоном проговорил: — Николаус, я что, зря нанимал тебе преподавателя по этикету. Если это не телохранитель, а твой спутник, то будь добр его представить. Рудольф едва сдержал смешок, заслышав раздраженное шипение. Фишналлер наконец выпустил его китель, резво развернулся и горячечно затараторил: — Ага. Это мой друг, Рудольф. А это, Рудольф, хренов ублюдок, который шестой десяток только и делает, что чадит воздух и портит людям жизнь. Идемте. Он осклабился и снова предпринял попытку сдвинуть его с места. Рудольф повел рукой, чтобы сбросить хватку, и внимательно вгляделся в лицо напротив. В этом свете оно казалось почти мертвецким. — Александр Аденауэр. — Мужчина приветственно протянул ладонь. — Чтобы вы не думали, что у ублюдка нет имени. Рудольф из вежливости все-таки сомкнул пальцы вокруг сухой руки, но все мысли его были направлены в другое русло. До него наконец дошло, отчего Фишналлер так не любил свое имя. — На могиле твоей уж точно не будет, — ввернул тот с чувством. — Вот поэтому я в завещании поручил заниматься похоронами Блейку, а не тебе. Аденауэр снова улыбнулся. Лицо Фишналлера перекосилось от злости, он последний раз взглянул на так и не ответившего на его очевидные сигналы Рудольфа, скрежетнул зубами и со всей серьезностью заявил, обращаясь к отцу: — Ненавижу тебя. Хлопнула дверь, оставляя Рудольфа один на один с готовой к нападению коброй. Сделалось до боли неуютно, но ноги по-прежнему не отклеивались от пола. Или Рудольф просто знал, что сейчас уходить не должен. — Он часто так говорит, — вновь улыбнулся Аденауэр, и в улыбке этой впервые просквозила эмоция. Не такая, как должно. Аденауэр улыбнулся так, как улыбаются гордые своим ребенком отцы, так, будто слова Фишналлера были ровно противоположными. — И вы позволяете? — Рудольф удивленно вскинул бровь. — Чем бы дитя не тешилось… лишь бы не вешалось. И поверьте, я знаю, о чем говорю. Аденауэр позволил себе короткий смешок. Рудольф нахмурился. Его оскорбила та холодность, с которой сказал это Аденауэр. Даже если то было шуткой. — Фишналлер не выглядит как человек, способный повеситься. — Образность, герр Хюртманн. — Аденауэр развел руками и тут же убрал их за спину. — Талант, видно, недоступный людям военным. — Он не… Рудольф запнулся. В памяти его всплыла деталь, еще давно показавшаяся подозрительной. Предплечья и запястья Фишналлера были исполосованы шрамами. И он солгал, называя на то причину. Солгал и смутился — смутился Марко, человека, знакомого ему давно. Тогда Рудольф был слишком занят ревностными порывами, чтобы сконцентрировать на этом внимание. Теперь же дошло: шрамы для Фишналлера были чем-то настолько сокровенным, что он не стал делиться этим даже с любовником. — Обычно он говорит, что это кошки, — заметив очевидное в его взгляде, сказал Аденауэр. — Вечно забывает, что у него аллергия. На губах его опять заиграла та неподходящая моменту улыбка. Рудольф поморщился. С каждой секундой этого разговора Аденауэр вызывал в нем все больше отвращения. И истинная причина этого оставалась для него совершенно неясной. — Вам лучше идти, — проговорил Аденауэр, подбородком указывая на дверь. — Он обидится, если вы не выйдете следом. Сочтет, что в споре этом вы поддержали меня. А для него нет оскорбления хуже. Всегда нужно быть на его стороне. — Я даже не особо понял, что именно это был за спор, — отметил Рудольф, хмурясь сильнее. — Утешьте Николауса и узнаете. Друзья так и поступают. Если вы друзья. — А еще так поступают родители. Если вы родитель. Он вскинул подбородок, вынуждая себя посмотреть Аденауэру в глаза. Тот скосил уголок губы в усмешке — такой похожей на ту, что бывала у Фишналлера. Рудольф шумно сглотнул. Неожиданно накатившая на него злость имела странное обоснование. И чувство, взвившееся следом, — тоже. Рудольф лишь пару раз такое испытывал. Ощущение грязи на мундире, оскорбление, нанесенное даже не ему самому… Аденауэр словно съязвил над его генералом. Называть так Фишналлера было глупостью, но других определений Рудольф подыскать не мог. Именно так подсказывало ему нутро. Он уважал Фишналлера так, как уважает солдат талантливого полководца. И роль эта, если вдуматься, ему подходила. Даже со взбалмошностью. Рудольф всегда считал, что лучше так, лучше подчиняться взрывоопасному чудаку, колотящему в приступах гнева столы, чем сухой ветоши. Пусть первые кричат, но так ты хотя бы знаешь, что они думают. Умирать под молчаливые вздохи вторых постыднее всего. — О, не пытайтесь меня этим задеть. — Аденауэр коротко, монотонно рассмеялся. — Будет тяжело не повториться. Николаус много способов испробовал. С три минуты назад он пожелал мне смерти, но видите ли вы хоть долю печали на моем лице? Он изящным движением обвел контур скул, усмехнулся вновь. Рудольф скептически повел бровью. Аденауэр был сухой ветошью. И оттого было удивительно, что сын его, в столь многом на него похожий, — самая что ни на есть пороховая бочка. — Это не красит вас, чтоб вы знали, — сказал Рудольф гулко. — То, что печали нет. Нормальные люди реагируют, если им желают смерти. Особенно это если это делает родной сын. — В таком случае, чем раньше вы поймете, что ненормальность в этой семье передается по наследству, тем лучше. Фраза это застала Рудольфа уже у дверей. Он замер, так и не отпустив ручку, и все же уточнил: — Что это значит? — Ничего особенного. Просто будьте осторожны. — Аденауэр пространно повел головой, и чертова улыбка опять исказила его черствое лицо. — В один день оступитесь и вы, друг Рудольф. Издевательски вздернутая бровь стала последним, что увидел Рудольф. Мгновение, и все вокруг заполонили живая музыка, смех и звон бокалов. И только тогда дошло, сколь давяще тихо было в галерее. — Ваш отец — конченный социопат, — заявил Рудольф, отыскав надувшегося Фишналлера в паре метров от дверей. — Именно поэтому вы так долго с ним беседовали? Он недовольно наморщил нос и показательно отвернулся, когда Рудольф встал рядом. Тот непонимающе выгнул брови. Фишналлер походил на обиженного мальчишку, что, вообще-то, вовсе не вязалось с той ролью, что выделил ему Рудольф минутою ранее. — Я… не мог поверить, что он и впрямь настолько бесчувственный, — попытался оправдаться он. Фишналлер дернулся. — А то не видно, да? У меня спросить нельзя было? — Герр Фишналлер… Рудольф удивленно сощурился, склоняя голову. Фишналлер бросил на него короткий неясный взгляд, повел челюстью и, споро поправляя пиджак, широким шагом двинулся в неизвестном направлении, напоследок бросив лишь одно: — Забудьте. — Куда вы? — Рудольф тут же пошагал следом. — На свежий воздух. У меня разболелась голова. Более Рудольф ничего спрашивать не решился, а Фишналлер так и не обернулся, будто он в самом деле был лишь телохранителем, безмолвно следующим за своим нанимателем. Не заметил Фишналлер и призывно помахавшего Вальтера по пути, не заметил и сочувствия на его лице. Хотя последнее, думалось Рудольфу, и к лучшему. Подобное чувство сейчас могло вызывать в нем лишь ярость. Вскоре толпа расступилась, и вместо золоченых стен впереди вырос раскидистый газон с крупными фонтанами и порослями самшита. Фишналлер громко захлопнул двери, двумя резвыми поворотами головы убедился, что на просторном балконе более никого нет, и устало уселся на недлинную тахту у балюстрады ограждения. — Я собираюсь достать сигареты, так что отойдите, — сказал он, отыскивая потайной карман пиджака. — Не хочу потворствовать пассивному курению. Рудольф так и не сдвинулся с места, наблюдая, как жестко сжимают его бесцветные губы сигарету, как нервно колышется огонек зажигалки в побелевших пальцах. Смотрел на это и думал о том, что обязан сделать хоть что-то, чтобы ему стало легче. Но ничего не шло на ум. Ничего толкового, впрочем. Сперва Рудольф хотел взять Фишналлера за руку, но счел это лишним. После хотел обнять, но мысль эта отправилась в топку. Затем… Нет, третья идея была хуже всех прочих. И отозвалась до ужасающего приятной тянущей болью в животе. Той, что была в нем каждую ночь с того дня, как промозглый темный тоннель обзавелся еще одной тайной. — Можно спросить?.. — поколебавшись, постарался заговорить Рудольф. — О чем мы спорили? — догадался Фишналлер, да так и не поглядел на его кивок. — О маме. О том, куда эта сука — простите, я сейчас не в состоянии подбирать слова — засунула все ее желания. Он помолчал, выпуская плотную струю в небо. Рудольф, помявшись, все же уселся на тахту рядом и даже не поморщился, когда в прохладу ночного воздуха и ароматов травы вмешался дым. Фишналлер молчал несколько секунд. — Она лежала с семьей, — продолжил он менее гневно, словно бы все силы покинули его. — Уже несколько лет как. И с самого первого дня этот ублюдок говорил, что… это не по правилам. Он шутливо покачал головой, но лицо его исказила гримаса боли. Рудольф сжал челюсти и плотно сомкнул кулак, не давая себе уложить руку ему на плечо. Он помнил, чем это кончилось в прошлый раз. Фишналлер не выносил, когда его жалели. Это будто… унижало его. — У нас… у него есть фамильное кладбище. Со склепом, как полагается. Вся их хренова семейка там лежит. Но мама… Она не была их семьей. Она не должна там быть. Она говорила, что… Фишналлер запнулся и затянулся столь крепко, что красный огонек сигареты вмиг подобрался к костяшкам. Рудольф вздрогнул и едва одернул руку, чтобы не выдернуть сигарету у него из пальцев. — Но ему плевать, конечно, — хрипло говорил Фишналлер дальше. — И на нее, и на то, что я тысячу раз высказывался против его мерзкой идеи. Он перенес ее могилу, герр Хюртманн. — Он поглядел ему в глаза и зло усмехнулся. — Вот о чем мы разговаривали. Он позвал меня, чтобы сообщить. Не спросить, не посоветоваться. Сообщить. Поставить перед фактом. Вы можете осуждать меня за то, какими словами я его называю, но я хочу, чтобы уяснили одно: мне ни капли не совестно. Даже если это делает меня плохим человеком. Дело было не только в могиле, и Рудольф то прекрасно понял. В семье Фишналлера было нечто еще, о чем он так не решился рассказать. То, что гложило его больше, чем место захоронения матери. И Рудольф хотел бы обладать его даром, чтобы хотя бы предположить. И все это — ради одной цели. Оправдать. Без нареканий оправдать Фишналлера в его злости, в его бесчеловечных пожеланиях отцу. Тот казался Рудольфу противным, но не злым. И он думал, что Фишналлер, не будь так занят ненавистью, смог бы объяснить ему, откуда взялось в нем именно это впечатление. — Погода хорошая, — проговорил Рудольф, занимая тяжелую паузу. Фишналлер чуть истерично, но рассмеялся, а после кивнул, оглядываясь за балюстраду. — Да… Это из-за фонтанов. Воздух более влажный. Он затянулся в последний раз и, сунувшись под тахту, вынул фигурную хрустальную посудину с остатками чьи-то окурков. Рудольф ахнул от удивления. Сколько раз он тут бывал, что знает о подобных секретах? — Лучше, чем курить в банку из-под кофе на балконе в Марцане, признаюсь, — усмехнулся Фишналлер после, возвращая себе былой вид. Черные вихры исчезли, но Рудольф все равно чувствовал, как еще колышется в нем злость. — И компания приятней. Они обменялись неясными улыбками, и Рудольф отчего-то потупился. Щеки его зажгло, как от мороза. Чувство было такое, будто он разом стал лет эдак на тридцать моложе, и смущение сковало его по рукам и ногам. Это не вызвало в нем агрессии. За недели он сумел пережить то, что было в тоннеле. Перебрал тысячу вариантов, с полсотни объяснений и обвинений. Злился, торговался и неминуемо смирился. Может, будь он и в самом деле на тридцать лет моложе, это заняло бы у него куда больше времени. Сейчас же, приближаясь к возрасту в полвека, Рудольф знал, сколь это бессмысленно и инфантильно — отворачиваться от чувств подобного толка. От чувств любого толка, впрочем. Но эту истину до него донесли совсем недавно. В опустившейся тишине, перебивая далекий рев машин, заслышалась музыка. Ненавязчивая, легкая, как струящийся шелк, лишь подчеркивающая одиночество улицы, ее морозную прохладу. Чувство, поселившееся внутри в пустынных коридорах и сумрачной библиотеке, вернулось. Рудольф выпрямился, оглянулся на бьющие в ночное звездное небо фонтаны, помедлил. Хотел было что-то сказать, но все слова исчезли, стоило Фишналлеру подняться. Тот поправил измявшийся подол пиджака, застегнул его пуговицу и изящно выставил вперед ладонь. Сначала Рудольф не понял, подумал, ему шутливо предлагают помочь подняться, но… Музыка играла все громче, а ярко-желтые фонарики сада подсвечивали искрящиеся забавой серые глаза, и истинный ответ приходил сам собой. — Я не умею, — не без стыда признался Рудольф, но все же уцепился за мерно пульсирующее запястье. — Никогда не танцевал. — Вы и по музеям никогда не ходили, — тепло улыбнулся Фишналлер. — И картин никогда не рисовали. И из глины не лепили. И даже не делали наволочки. — И книг не читал. Рудольф смущенно усмехнулся, когда он уложил одну руку ему на опоясанную жестким ремнем талию, а второю взялся за ладонь. Сам же Рудольф скорее интуитивно вцепился в плечо. — Читали. — Фишналлер смешно наморщил нос. — Иначе мы бы не смогли отыскать всего прочего. — Мы? — Да, простите. Вы. Это в первую очередь ваша заслуга. Я лишь… подтолкнул. Пошли-то вы сами. И пошли замечательно. Вскоре у вас будет новая прекрасная работа, активно собирается библиотека, дни полны хобби и развлечений. За такой короткий срок — хороший результат. Он широко улыбнулся, но Рудольф не смог ответить тем же. Он понял, к чему были эти слова. Понял даже, чем они были продиктованы. Или очень хотел надеяться. Так или иначе, Фишналлеру, несмотря на всю осознанность, недоставало того, что было у него — возраста. Недостаток этот вполне компенсировался опытом, но ни у одного из них его не было в достаточной мере. Фишналлер думал, что нужно отстраниться. Пометить галочкой эту цель и двигаться дальше. Чтобы сделать вид, что все окончилось доброй дружбой. Или приятельством. В попытке убежать от первого до второго пройдет очень мало времени. А после появится третье — давнишнее приятное знакомство. И каждый раз это определение будет отзываться болью в груди. — Ваша работа выполнена, полагаю, — сказал Рудольф, натягивая вежливую улыбку. — Герхард это так назвал, кажется. Наверное, теперь вам снова придется шастать по Тиргартену, пока не отыщется новый несчастный. — Наверное. Фишналлер ответил тем же. Неуклюжий танец их, состоящий из покачиваний, прервался лишь на мгновение. Рудольф тихо выдохнул, крепче взялся за руку Фишналлера и прикрыл глаза, надеясь запомнить этот момент в мельчайших подробностях: с легким запахом ментоловых сигарет, со влажностью фонтанов, с тем, как звучала мелодия, с прохладой и звоном бокалов, с давно забытой резью под кадыком. Ему нужно было напомнить себе, к чему приводят отстраненность и игнорирование. Что будет, если закрыть глаза в комнате, где тебя бьют по лицу. Синяки все равно останутся. И тебе рано или поздно придется с этим разбираться. И лучше рано, ведь чем дольше ты бежишь, тем хуже и больнее будет признавать неправоту. Так что пусть — пусть у него будет этот момент, пусть он будет знать, к чему приводит трусость, пусть помнит, что даже генералы могут отступить. Рудольф распахнул глаза, внимательно вгляделся в Фишналлера. Взгляд его, пустой и ничего не значащий, был направлен ему за спину. Но выражение лица говорило о многом. Колебался Рудольф лишь мгновение. Если армия его чему и научила, так это брать дело в свои руки, когда речь идет о защите сотоварищей в момент руководительской заминки. Он аккуратно уложил Фишналлеру ладонь — ту, что держал на плече — на щеку, с полуулыбкой отмечая, каким до забавного маленьким оказалось лицо в тот момент. Уложил и, не дожидаясь возражений, подался вперед. Фишналлер успел только обескураженно выдохнуть. Обе руки его, выпустив ладонь Рудольфа, впились тому в плечи, вынуждая шатнуться еще, так близко, что в груди заухало сразу два сердца. Стало жарко, и жар этот заполнился терпким ароматом цитрусовых. Сухие губы с горечью алкоголя и табака раз за разом припадали ко рту, и Рудольф уже не думал о том, что совсем неприлично сжимает в кулаке выдернутый из-за ремня край бадлона. Все мысли его были наполнены судорожными шумными вздохами и блестящими пасмурно-серыми глазами. Тот поцелуй в тоннеле был иным: агрессивным, отчаянным, жестким. Этот же начался с обреченной нежности и закончился слепым исступлением — влажными раскрасневшимися ртами, изнывающими полумесяцами на затылках и холодом на разгоряченной коже. Рудольф едва смог вдохнуть вновь. Под пальцами его еще горело пламя покрывшейся мурашками спины, взгляд еще был прикован к дергающемуся под воротом кадыку, в висках еще пульсировало желание зайти дальше. И только притупленные разговоры и сменившаяся мелодия возвратили его на землю. Фишналлер пространно улыбнулся, пальцами зарываясь в растрепавшиеся жемчужные волосы, свободной рукой нашел ладонь Рудольфа на собственной талии и медленно, как бы нехотя убрал ее, чтобы одернуть бадлон и спастись от прохладного ветра. — Теперь это точно игнорировать не получится, так? — полушепотом спросил он, так и не выпустив пальцы Рудольфа. Тот обреченно кивнул. — Разумеется. Я… Зря вы… Фишналлер наискось закусил губу, закрыл глаза и закачал головой, словно слова эти откликались в нем болью. Рудольф плотно сжал челюсти. Логичное раздражение, взвившееся в нем, ехидно отметило, что некогда так себя вел и он. Старался отмалчиваться до последнего, хотя истина уже распростерла объятия. — Из меня плохой партнер, — нашелся наконец Фишналлер, с трудом поглядев ему в глаза. — А с вашими взглядами… Вы не сможете… — Делить это место с Марко? — догадался Рудольф хмуро. — Нет. Запасным вариантом быть не смогу. — Понимаю. Мы в этом… и в этом с вами схожи. Я тоже никогда бы не стал играть роль второй скрипки. Я… Фишналлер вновь запнулся, и Рудольф едва не сгреб его в охапку, заметив отчаяние в каждой его черте. Он будто бы старался выхватить что-то из бушующего пламени, но при попытке протянуть руку пальцы ему невыносимо жгло. Давящая неизвестностью пауза продлилась недолго. Фишналлер помялся, а после, зло качнув головой, вдруг ухватился за запястья Рудольфа, уложил его ладони себе на обе щеки и сверху прижал их руками, словно боялся, что без этого все исчезнет. — Приходите на днях, — залепетал Фишналлер, пристально вглядевшись ему в лицо. Рудольф нахмурился, отметив, как болезненно блестят его глаза. — Ко мне. Я кое-что расскажу. И если… если вы решите, что вас это устраивает, то, быть может… Быть может, никому из нас и не придется быть второй скрипкой. Хватка его на пальцах стала ощутимей. Рудольф приложил все усилия, чтобы не зашипеть, когда ногти впились в фаланги. А после, натянув кривую усмешку, уточнил: — Вы ведь не шпион какой-то? Я просто… заранее спрошу, а то мало ли, с моим званием такое знакомство — это государственная измена. — Нет. — Фишналлер нервно рассмеялся. — Но, думаю, парочка шпионских приспособлений у меня найдется. И он тут же густо зарделся, более не в силах удерживать зрительный контакт. Рудольф удивленно вскинул брови, но решил больше не лезть с вопросами. Если все до этого вызывало у Фишналлера страх, то это — невероятное смущение. И что-то подсказывало, что в какой-то момент чувства эти схлестнутся, и будет совсем плохо. Так что он, медленно отняв ладони от лица, сам ухватился за его запястья и уложил одну руку на собственную талию, а со второй переплел пальцы. Фишналлер коротко вздрогнул, но возражать не стал. — Научите меня чему-нибудь из того, чему вас учили старушки, — с улыбкой попросил Рудольф, в тайне все же надеясь, что в конце это приведет пусть даже не к такому же страстному, но все же поцелую.