Дождь в июле

Силясь оттянуть неизбежное, на днях он пригласил Рудольфа на картинг, да так нервничал, что раз десять въехал тому то в бок, то в зад, а после и вовсе, неверно крутанув руль, столкнулся носами. И Рудольф, провожая его до местного кафе, еще долго шутил, что Фишналлеру очень повезло иметь столько денег, чтобы вечно кататься на такси — за настоящий руль его пускать не следовало ни при каких обстоятельствах. Никто из них и словом не обмолвился о том, что было сделано или обещано на террасе в Шарлоттенбурге. Хотя думали оба. И думали беспрерывно, словно в голове заело тумблер. И иногда, когда Рудольф по привычке смещался в его сторону при ходьбе, Фишналлер не мог отделаться от жара, что подступал к щекам, от этого глупого, подросткового смущения, от желания ухватиться хотя бы мизинцем за его мозолистую руку. Он смог позвать его к себе только через два дня, когда окончательно собрался с силами. Мандраж, что охватил его в первую же минуту звонка, оказался парализующим, сковывающим ему каждую конечность. А самое страшное — он оказался знакомым. Фишналлер в глубине души знал, что рано или поздно он встретится с ним вновь — с этим опоясывающим железными оковами грудь страхом. Но долгое время предпочитал игнорировать это знание. А теперь был подвержен нервозности в два раза больше. Он сам готовил ужин, трясясь над каждым ингредиентом так, будто за неверную подачу флана или лишнюю креветку в салате его отправят на каторгу. Сам прибрался и, проторчав в ванной с треть часа, впервые за жизнь повертелся у зеркала, выбирая лучшее из своих домашних хаори. Даже причесался и всерьез попросил Хатшепсут вести себя тише, когда та стала чересчур часто мельтешить вокруг насыпанного корма. Нервничал так, что едва смог выпить воды, чтобы не першило в горле. Фишналлер как раз завершал пятнадцатый круг у окна, когда раздалась далекая свирель звонка. Ноги подкосились, будто кто-то вдарил ему под колени. Самый настоящий ужас тошнотворным комом подступил к горлу. Чувство было такое, словно сейчас будет вершиться его судьба. Весь этот холодящий водопад ненадолго схлынул, стоило открыть дверь. Рудольф, привалившись к косяку плечом, приветственно помахал рукой и чуть криво улыбнулся, столкнувшись с осоловевшим взглядом Фишналлера. Тот что-то нечленораздельно мыкнул и отскочил в сторону, пропуская его внутрь. Тихо хлопнула дверь. — Я, эм… приготовил тут немного. Подумал, что вам после медосмотра захочется поесть, — сбивчиво проговорил Фишналлер, указывая на накрытый стол. — И нашел небольшую подборку фильмов, чтобы было под что есть, а то своей болтовней я вам аппетит испорчу. Сейчас только об Ипре могу разговаривать — взялся писать статью и… В общем, рад вас видеть. Он слабо улыбнулся, приметив смешливый взгляд Рудольфа. Ничего вслух говорить тот не стал, только кивнул, опустил кожанку на спинку высокого стула и послушно отправился мыть руки. И только тогда Фишналлер смог выдохнуть. Он не мог не отметить, как правильно смотрелся здесь, в его квартире, Рудольф. Марко, приходя, будто выкручивал свет на максимум, и у Фишналлера начинало рябить в глазах. Герхард или Марта, заскакивавшие сюда лишь однажды, делали то же самое. Рудольф же своей показной мрачностью оттенял все многочисленные краски, и те начинали играть совершенно иначе, становились… будто бы глубже, что ли. — Промолчать ли о том, какая поразительная коллекция косметики стоит у вас на полочке у раковины? — послышалось смешливо сзади, и Фишналлер едва не вздрогнул. — Она уходовая, — попробовал оправдаться он. — Не хочу, чтобы лицо превратилось в наждачку. У вас здесь воздух сухой. — Никогда не замечал. Рудольф улыбнулся и, проходя к столу, мягко хлопнул его по плечу. Фишналлер к стыду своему почувствовал, как начинает краснеть от одного лишь этого невинного жеста. — Сами приготовили, значит? Таскали какого-то бедолагу на кулинарные курсы? Рудольф по-доброму усмехнулся, усаживаясь за стол. И только тогда Фишналлер заметил, что он тоже нервничает — нога его стала характерно подрагивать. И от детали этой сделалось несколько легче. — Я, ну… Пару раз, да. Но мне правда нравится готовить. Для кого-то. Сам, знаете, изяществом в этом не отличаюсь. Дома, эм… — на долю мгновения Фишналлер смущенно потупился, — меня вечно гонял преподаватель по этикету, потому что я не мог отделаться от привычки есть прямо со сковородки или с кастрюли из холодильника. — В соревновании снобизма и приземленности вы только что вышли в ноль. — Рудольф тихо рассмеялся, и звук этот показался Фишналлеру музыкой. — И для кого вы обычно готовите? — Уже не для кого. Давно не… Марко здесь доставку обычно заказывает, если приспичит. А раньше готовил для мамы. Она была великолепным шефом, так что большая часть моих шедевров наверняка вызывала у нее ужас, но… Скажем, никто об этом так и не узнал. Ну, кроме псов, пожалуй. Рудольф слабо дернулся, но, видно, все же остался удовлетворен тем выводом, что сделал после. Фишналлер потер заалевшую щеку. Ему и впрямь доставило большое удовольствие готовить для него, представлять, понравится ему или нет, что он скажет и как будет выглядеть, когда попробует. Понравилось думать, что ему станет приятно ощутить такую заботу. — У вас были псы? — уточнил Рудольф после. — Ну помимо Чашечки. — У отца. Баварский дом стоит близ лесных угодий, так что он с юношества обзавелся лицензией на охоту и парочкой доберманов. Они и сейчас есть, просто слишком стары, чтобы так активно травить зайцев или лисиц, да и большую часть времени проводят не дома. — Фишналлер, вставая по ту сторону стола, протянул Рудольфу глубокую тарелку с салатом. — Почему вы улыбаетесь? Только не говорите, что вам тоже нравится бегать с ружьем в поисках уток. — Вы не назвали его ублюдком. Вашего отца. — Не думайте, что от этого я стал его меньше ненавидеть. Просто не хочу портить настроение грубостями. Он многозначительно качнул головой и предложил белое и красное вина. Рудольф выбрал второе, еще немного поерзал и наконец взялся за вилку, стоило Фишналлеру усесться рядом. Тема разговора, обойдя семью, ушла в русло прошедшего медосмотра, и Фишналлер окончательно смог расслабиться. Впервые он видел, чтобы Рудольф так много разговаривал: он описывал ему все больничные тяготы в таких красках, что впору было писать про то эссе, перечислял все стариковские шутки попутчика по очереди и даже пожаловался на то, как грубо отозвалась о его руке женщина, забиравшая кровь на сахар — сказала, мол, пальцы кривые и забавные. Фишналлер не смог сдержать смеха, а потом едва не упал со стула, испепеляемый гневным взглядом Рудольфа, больше похожего на хомяка с набитыми салатом щеками. — У вас красивые пальцы, — едва сумел выдавить Фишналлер после, цветом сравнявшись с помидорами во все том же салате. — И вовсе они не кривые. — Да нет, правда кривые. Я их потом еще минут десять в очереди к офтальмологу рассматривал, убедился. Рудольф, сосредоточенно нахмурившись, выставил на свет растопыренную ладонь, и Фишналлер с видом знатока присмотрелся к пальцам. Ну, разве что немного кривоваты — безымянный активнее положенного косил к среднему, но в остальном все было прекрасно. Все, кроме вновь вернувшейся красноты. И Фишналлер мог только радоваться, что может списать ее на былой приступ смеха, потому что в голове все крутились сцены прошлой субботы, а на щеках практически ощущалась шероховатость горячей кожи. Не сумев справиться с желанием, Фишналлер переплел их пальцы. Рука Рудольфа на мгновение обмякла и тут же сжала его ладонь с такой силой, будто все и задумывалось ради этого момента. Пауза продлилась непозволительно долго. Рудольф все смотрел на их руки, пока наконец потемневший взгляд его не сместился на лицо Фишналлера. Тот скорее инстинктивно улыбнулся и своим большим пальцем провел по его. — Салат очень вкусный, — невпопад ляпнул Рудольф. — Думаю, с детства вы весьма поднаторели в готовке. Или это курсы помогли. — Можете сходить со мной на еще одни. — Ну уж нет. Вы будете с ужасно самодовольной рожей смотреть на то, как я не могу нарезать даже огурцы. Они рассмеялись, и Рудольф слабо дернул его руку на себя, прежде чем выпустить. Разговор возобновился, и вскоре Фишналлер уже демонстрировал потом и кровью собранную подборку не исторических фильмов, а за окном доживала последние часы пятница. Об истинной цели забылось за весельем вина и детективной загадкой Кристи в фильме Кеннета Брана. Фишналлер удобно устроил голову на мощном плече Рудольфа, а тот время от времени отламывал кусочки от флана и протягивал их то ему, то себе. И никто уже не думал о том, путает ли он ложки. Даже к лучшему, если да. От Рудольфа веяло жаром и спокойствием. А еще пахло больницей, вином и недорогими духами. И вкупе это все показалось Фишналлеру самым прекрасным симбиозом из всех. Твердость его мускулов, тихое, едва-едва сиплое дыхание и мягкая хватка на запястье приводили Фишналлера в такой искренний, детский восторг, что полфильма он предпочитал наблюдать то за вздымающейся грудью, то за натянувшейся тканью на внутренней стороне широких бедер. Рудольф казался ему таким… живым. Большим и теплым, как медведь. Уютным. Сильным. Много эпитетов приходило на ум, когда Фишналлер смотрел на него. И еще больше — когда касался. Он смотрел, и в горле вставал странный ком — не страха, не тошноты, а чего-то до неправильного приятного. Он касался, и в груди жгло. Жгло сладко, пусть и больно, и в глазах тоже становилось горячо. Это не походило на похоть. Не походило на то, что испытывал Фишналлер к Марко. Это чувство было щемящее, родное. Ужасно знакомое. Предвещающее беду. И все же он не хотел от него бежать — знал, что уже бесполезно. Он сделает только хуже своими капризами. Себе — ладно. Но Рудольфу… Фишналлер ни за что бы не причинил ему вреда после всего, что сам вытащил на свет. По экрану плыли титры. В опустившейся на комнату темноте синим отсвечивал аквариум Хатшепсут. Блестящий плавник ее красиво разрезал воду. Щека Рудольфа откликалась приятной тяжестью на макушке. — Вы хотели что-то рассказать, — тихо напомнил он, и Фишналлер чуть не расплакался от беспомощности. Он едва забыл, едва заставил себя игнорировать этот дамоклов меч, едва поверил, что все будет хорошо, что ему не придется испытывать это унижение вновь… Но пришлось встать. Включить свет щелчком пальцев и сунуться в шкаф. Тот, что так неуклюже открыл Марко когда-то. И как же повезло Фишналлеру тогда. И как же глупо было надеяться, что повезет вновь. — Обещайте, что не уйдете сразу, ладно? — попросил он, до боли зажмурившись. — Это что-то настолько страшное? — с усмешкой спросил Рудольф, но тут же посерьезнел, заметив его мертвецкую бледность. — Ладно, обещаю. Если это не расчлененный труп или нацистское золото. Тогда обещание аннулируется. — А второе-то почему? Фишналлер, на долю секунды отвлекшись от узла, в который свернулись все его органы, уставился на него с видом до глубины души оскорбленного историка. Вообще-то, будь у него нацистское золото, это бы сочлось за великое чудо. Иметь такую реликвию, только вдуматься! Выдохнув, он все же взялся за широкие отверстия крупной плотной черной коробки. Рудольф заинтересованно вытянул шею, когда следом она опустилась на диван, и прошептал какую-то шутку из фильмов. Фишналлер из вежливости улыбнулся и, едва сцедив нервный вздох, откинул крышку. Желание закрыть лицо руками появилось тут же. Он не хотел видеть, как отреагировал Рудольф. Нет-нет-нет, пока не посмотрит, есть вероятность, что он даже не счел его отвратительным. Как с котом Шредингера. А вот если подглядеть… Конечно, он счел его именно таким. Иного и быть не могло. Он же… ванильный человек. Не склонный… к подобному. — Почему у них внутри мех? Фишналлер вздрогнул. Глаза распахнулись автоматически. Рудольф с интересом крутил пару сцепленных регулируемой цепочкой крупных кожаных наручников с бледновато-бежевой подкладкой. И сердце от вида этого, казалось, перестало биться вовсе. — Чтобы… чтобы запястья не так болели после, — с трудом сумел выговорить Фишналлер, шумно сглотнув. — О… А это что? Рудольф кивнул на выпавшую из коробки кожаную ленту. Фишналлер тихо заскулил. — Зажимы для сосков. С кольцом для… для члена. Захотелось снова зажмуриться, но он заставил себя смотреть. Рудольф лишь на мгновение вздернул брови и, отвлекшись от зажимов, взял в руки самую верхнюю коробочку. — А это кляп, как я понимаю, — хмыкнул он, оглядывая красноречивые фотографии на упаковке. — Д-да, я… Недавно его купил. Вообще все здесь недавно куплено. Нужно было обновить инвентарь, после… Неважно. Боже… Фишналлер шумно втянул носом воздух, запрокидывая голову. Он приобрел этот кляп ровно после того, как мысль о Рудольфе с красным силиконовым шариком во рту и перечерченными кожаными полосками щеками заполонила большую часть его сознания. И думать об этом сейчас, при нем… — Выглядит внушительно. — Хватит это игнорировать! — не выдержав, взревел Фишналлер донельзя жалко и топнул ногой. — Не надо говорить так, будто вы не в шоке. Скажите, что я мерзкий. Это будет даже лучше, чем этот ваш нелепый интерес. — Он не нелепый. — Рудольф поглядел на него в искреннем недоумении и даже поднялся, оставляя изучение крупного мотка джутовой веревки. — Я ведь… не очень понимаю, зачем эти вещи. Ну, кроме этой. Очевидно, вы ею людей бьете. Он указал на торчащую из коробки витую ручку стека. Фишналлер взялся за нее на автопилоте, и руки знакомо зажгло. Он тоже был новым — с красным кожаным прямоугольником на конце, с упругим гнущимся основанием. И так до удивительного хорошо подходил кляпу… — Это стек, — сказал Фишналлер через силу и положил его на место, к свертку из толстых ошейников и тонких чокеров с металлическими подвесками. — Но я… шлепаю. Не бью. Я не садист. — Но ведь… — Это разные практики. Они уставились друг на друга в немом ожидании. И с каждой новой секундой со стыда Фишналлеру хотелось сгореть еще больше. И спасало его только то, что Рудольф все еще был здесь, все еще не хлопнул дверью, плюнув ему под ноги в омерзении. — Об этом вы хотели рассказать? — уточнил он. — Не думаю, что ваш план заканчивался просто на демонстрации арсенала. — У меня не было плана, — тут же выпалил Фишналлер. — Я думал… Думал, вы просто скажете, что теперь я вам отвратителен и уйдете. Я пострадаю год-полтора, а потом окончательно укреплюсь в мысли о том, что любить — хрень собачья. И все. Он замолчал, раз за разом прочитывая надписи на шкатулке с утяжеляющими кольцами, чтобы не смотреть в глаза оказавшемуся совсем близко Рудольфу. Сказать ему это было даже волнительней, чем достать коробку. Но нужно было более всего прочего. — Ну, такого я не скажу, — Рудольф мягко улыбнулся, мимолетным движением приподнимая голову Фишналлера за подбородок, — пока вы мне все не объясните. Что там за практики? — Вы ведь понимаете, что итог не изменен? — Он безрадостно усмехнулся. — Я… Мне нравится, когда люди… — С кляпами во рту и на коленях? — подсказал Рудольф с прежней улыбкой. В этот раз Фишналлер все же зажмурился, с такой силой прикусывая губу, что на языке поселился металлический привкус. Именно так он представлял Рудольфа все долгие ночи, проводимые в одиночестве после встреч. Именно таким не чаял увидеть его, именно о таком мечтал. И шутка эта, в сути своей подбадривающая, веселая, показалась ему издевкой вселенной. — Не… не только, — с придыханием процедил Фишналлер и наконец распахнул глаза. Рудольф смотрел на него все так же заинтересовано и без капли отвращения. Он правда ждал, пока ему объяснят. Правда не собирался уходить. Не сейчас. А потому Фишналлер набрал воздуха в грудь и, заставив голос звучать так, как звучал тот на лекциях, заговорил менторским и крайне неуместным тоном: — Давайте так, в БДСМ есть СМ — это садомазо. Тут, думаю, лишних слов и не требуется. Я не получаю удовольствия ни от причинения боли, ни от ее получения. Остается еще БД и ДС. Их часто путают, называя одно продолжением другого. Или и вовсе сливают воедино. Это неверно. ДС — это отношения. БД — это практика. Моя власть над сабмиссивом заканчивается вместе с сессией, и более я не могу им командовать. ДС бы подразумевало, что и после он — мой р… мой подчиненный. Я не горю желанием перетягивать увлечения в жизнь, так что вполне доволен БД. Достаточно доходчиво? Он с опаской вгляделся Рудольфу в лицо. Напускать на себя учительский вид Фишналлер научился давно, а вот утихомиривать бурю внутри… О, это было проклятьем всей его семьи — мириться с ее разрушительной силой. — Вот, что я имел в виду, — продолжил он, так и не дождавшись ответа в первые же мучительные секунды, — говоря, что с Марко у нас не отношения. Вне сессий мы не более чем друзья. И только по субботам… все меняется. — И завтра вы, выходит, снова встретитесь? Невозможно было не заметить, как изменился голос Рудольфа. Только сейчас, только после упоминания Марко. Собственная ревность значила для него куда больше, чем надуманная проблема Фишналлера. И именно эта мысль дала ему сил, чтобы потом признаться и в последней тайне. — Нет. Даже если бы вы ушли… Вы и сейчас можете, разумеется, это же не гарант… — Он было обреченно закачал головой, но быстро взял себя в руки. — В общем, я бы не смог продолжать это с ним. Я… Я могу кое-что сказать, но это будет звучать ужасно. — Ужасней, чем… — Рудольф наугад сунул руку в коробку и вынул первую попавшуюся упаковку. Глаза его забавно расширились, — чем уретральный вибратор? Фишналлер нервно, слегка истерично рассмеялся. И Рудольф даже улыбнулся ему в ответ. — В последние сессии с Марко я не мог думать ни о ком другом, кроме вас. Даже с открытыми глазами я видел только ваше лицо. Простите. — За что вы извиняетесь? — Он склонил голову, нахмурился и доверительно взял его за плечи. — За то, что вам нравится нечто иное? Я не ханжа, пусть и выгляжу… прямо скажем, именно как ханжа. Это же по обоюдному согласию все происходит. К чему возмущения? Вы этого боялись? Рассказать? Только и всего? Я думал, вы там… не знаю, людей убиваете, женщина на самом деле, скрываете детей в Индонезии, но это… — Я думал, что вы сочтете меня извращенцем, — перебил Фишналлер и тут же схватился за его руки, боясь, что он вот-вот отстранится, а спасительно тепло его тела пропадет. — Люди считают такие практики грязью, мерзостью. И если бы вы… Я не могу по-другому, понимаете? Это важно. Это как рассказать, что у тебя… ну, планы на будущее с тремя детьми, чтобы на пятом году брака не оказалось, что, вообще-то, партнер бесплоден. И не хотел слышать, что вам отвратительно такое, потому что это бы значило, что у нас ничего не выйдет. А я очень… очень хочу, чтобы вышло. Он остервенело, прямо как тогда, на террасе замка Шарлоттенбург, впился в его пальцы ногтями и покорно заглянул в темные ласковые глаза. Неуместная мысль о том, как же красиво смотрится Рудольф сейчас, впилась в мозг, словно острая игла. Пауза продлилась едва ли с секунду, но показалась вечностью. — Можно скажу глупость? — спросил Рудольф с неясной блуждающей улыбкой. — Вам нравится, когда вам подчиняются. Даже если речь не о сексе. А я солдат, герр Фишналлер, а значит если что и умею, так это подчиняться. Вздох, вырвавшийся следом, оказался вздохом облегчения. Фишналлер качнулся вперед и, все цепляясь за тяжелые ладони на плечах, ткнулся своим лбом в лоб Рудольфа. Кончик его острого носа мазнул по щеке. Горячий порыв воздуха прошелся по губам. Захотелось сказать, как много это значило, сколь многим откликнулось внутри. Фишналлера редко кто принимал — вот таким, нервным, огрызающимся, с чертовой диктаторской натурой и привычкой болтать каждую минуту фильма. С ужасными пристрастиями, со сраной коробкой в шкафу. Рудольф не возразил ни на один из этих пунктов. И Фишналлер невыносимо стыдился того, что не способен прямо повторить то, что уже так опрометчиво вырвалось у него ранее. — Значит, вы?.. — тихо начал он, но Рудольф перебил, и дыхание его вновь щекотно коснулось рта: — Очевидно, да. Руки его легли теперь на щеки, но Фишналлер так не убрал с них ладони. Жар усилился. И больше не было ночного ветра, чтобы ему противостоять. — Подождете с минуту, пока я слова подберу? — попросил Фишналлер со смущенной усмешкой. — Я правда не рассчитывал, что вы… — Скажи уже «ты». — Рудольф совсем немного отстранился и закачал его голову обеими руками. — Мы только что договорились, что ты в меня эти штуки будешь засовывать, а ты разговариваешь так, будто мы об экономике в кабинетах беседуем. Он беззвучно рассмеялся, кивком указывая за спину, где на дне коробки еще покоились сюрпризы вроде распорок, эрекционных колец и вакуумных присосок-вибраторов на грудь. Фишналлер рассмеялся следом, а после, не вынеся до ужаса красивого блеска карих глаз, рывком припал ртом к таким манящим сухим губам. Было приятно принять инициативу на себя. В прошлый раз ее взял Рудольф, не выдержав его неповоротливости. И только вдуматься — он не выдержал! Человек, несколько месяцев назад не разговаривающий неделями. Это о многом заставило бы задуматься Фишналлера, не будь он занят выдергиванием футболки из-под ремня. Рудольф послушно опустился на диван, даже не поглядев, упадет ли при приземлении. Фишналлер уселся следом, оседлав его крепкие бедра, и последний раз дернул ткань вверх, окончательно снимая футболку. Судорожный выдох вырвался сам. Торс у Рудольфа заслуживал отдельного столбика с синонимами к слову «потрясающий». Подтянутый, с четким рельефом, широким росчерком ключиц, контуром мышц и крупной шеей с пульсирующей веной и отчетливо проглядывающими жилами Рудольф действительно походил на статую Адониса. И многого Фишналлеру стоило не искусать каждый сантиметр распаленной ласками кожи. Он раз за разом припадал губами его шее и к неистовствующему кадыку, водил руками по груди, большими пальцами задевая напряженные соски, вслушивался в каждый судорожный вдох и выдох, в каждый полустон, срывающийся с искусанных губ. Целовал прикрытые веки, скользил языком по контурам скул. Хотел то отстраниться, помучать, то прижаться как можно ближе, ощутить всю мощь и твердость этого прекрасного тела. Хотел, чтобы Рудольф молчал, и хотел, чтобы тот умолял о большем. Надо было остановиться. Это было столь спонтанно, что вряд ли бы зашло дальше. Но Фишналлер не мог. Он был так опьянен согласием, так зачарован податливостью, что идея просто встать и возобновить разговор была для него наказанием, а не необходимостью. Так что он продолжал, и каждая новая минута все больше отвращала его от правды. В сладострастной тишине раздался громкий хлопок. Рудольф, не отвлекаясь от раскрасневшихся губ, сдвинул коробку на пол и рывком уложил мало сопротивляющегося Фишналлера на диван. Он даже не возразил насчет нижней роли, хотя Марко бы давно получил парочку пощечин за такую наглость. Сейчас, с Рудольфом, не осталось места даже убеждениям. Он схватился за его бедра, развел ноги и навалился сверху так, что бляха ремня стала тереться о кожу под задранной футболкой. Фишналлер не заметил и этого. Он коленями впился в бока и выгнул шею, выпуская такой громкий стон, что прохожие за окном наверняка испугались бы, не будь так заняты суетой. Жар был повсюду. Запах Рудольфа — тоже. Теперь он пах еще и мылом, а шея его, куда Фишналлер ткнулся носом, покрылась испариной. Влажными стали и корни волос, куда он зарылся пальцами, заскользила рука и по крупной мускулистой спине. Рудольф все толкался бедрами, и бугор на брюках его все проезжался по домашним штанам, вырывая из Фишналлера такие звуки, на какие он ранее не был способен. Несмотря на все, он не ощущал похоти — чувства, знакомого ему со встреч с Марко. Только… нежность. Такую нелепую при всем происходящем, но такую жгучую и четкую, словно речь шла о невинных поцелуях или о держаниях за ручку. Рудольф уже буквально вжимал его в диван своим немалым весом, но Фишналлеру хотелось стать еще ближе, еще плотнее, чтобы ощущения накрыли его целиком, чтобы он в сладком бреду наконец выкрикнул то, что не давали ему сказать принципы и страхи. Что он, черт его, действительно влюбился в того хмурого придурка с лавки у старого пианино. Что в самом деле готов был даже уступить и до конца жизни заниматься только ванильным сексом, если он попросит. Что… что даже побыл бы снизу, если бы он захотел. Все, лишь бы остался. Все, лишь бы еще больнее вдавил его обивку и еще раз толкнулся бедрами. Все, лишь бы продолжил шептать на ухо тот бред, что нес с первой секунды этой случайной, но такой важной и необходимой сцены. Фишналлер едва не заскулил, когда он на мгновение замер, сунув руку меж ними. Щелкнула бляха и тихо прошелестела собачка на молнии. Живота коснулась обжигающая влажность. Фишналлер сильнее, вытягивая из Рудольфа болезненный стон, прижался коленями к его бокам и приподнял бедра, ощущая кожей контур его члена. Задвигался сам, всматриваясь в ставшие черными судорожно блестящие глаза со скопившимися в уголках слезами удовольствия. — Я хотел… — попытался объяснить Рудольф, но слова его потонули в мокром поцелуе. — Знаю, — усмехнулся Фишналлер хрипло. Он тоже остановился, быстро оттянул резинку домашних штанов и, притянув Рудольфа за давно мокрые плечи, заскользил ладонью по обоим членам так медленно, что бедра задрожали сами собой. Рудольфу хватило пары движений, чтобы дернуться, зашипеть и окончательно свалиться на него, пачкая спермой футболку и загнувшийся край хаори. И Фишналлер кончил не столько от стимуляции, сколько от тяжести беспрерывно вздымающейся груди и сиплого дыхания на ухо. — До того, как… — с большим трудом заговорил Фишналлер, даже не подумав выползти из-под Рудольфа. — Мне сказать надо… Ох, блять, я внесу это в список… Он больно ударился затылком, вновь выгибая шею. Рудольф перенес вес, и тяжесть стала такой ощутимой, что перехватило дыхание. — Что именно? — удивился Рудольф, приподнимаясь наконец на руках. Завораживающе заскользила капля соленого пота у него по мощному бицепсу. Фишналлер поймал ее языком. — Придавливание. Никогда не думал, что это так приятно. — Ну, считай, наедал свои сто пятнадцать килограмм исключительно для тебя. — Сто пятнадцать? — Фишналлер мечтательно охнул. — Черт, даже звучит сексуально. Он ухватился за его протянутые ладони, помогая себе подняться. На негнущихся ногах прошелся до телевизора, в полочке у которого когда-то оставлял влажные салфетки, и еще долго с упоением наблюдал за тем, как Рудольф вытирает размазанную по торсу сперму. О своих же вещах решил озаботиться позже, быстро сменив футболку на новую. — Что тебе там надо было сказать? — уточнил Рудольф, судорожно проглотив остатки вина из забытого на столе бокала. Ходить ему тоже удавалось с трудом. — Про договор. Если ты правда согласен, нам нужно уточнить фетиши, вычеркнуть недопустимое. Чтобы посреди процесса вдруг не оказалось, что ты против капанья воском или вроде того. — Против воска я вряд ли буду. — Хорошо. Мне он тоже нравится. Я в детстве так развлекался: палил свечи и выливал все на руку, чтобы слепок получился. — А вот и предпосылки к наклонностям… Фишналлер обиженно толкнулся плечом, устраиваясь рядом на диване. Рудольф тихо рассмеялся и привлек его одной рукой, коротко чмокая в макушку. И такая нежность после былой страсти казалась глотком воды в жаркий день. — Но договор правда нужен. Юридической силы он не имеет, так что квартиру твою я на себя тайно не перепишу, не беспокойся. — Фишналлер широко улыбнулся. — Это важно, чтобы все были довольны. А еще договоримся о стоп-слове. А то я временами чересчур увлекаюсь со стеком. — Без подробностей. Не хочу слышать, как ты и Марко… — Обычно я бил его по яйцам, но иногда… Его прервало наглое и злостное нападение щекотки. Фишналлер в попытках вырваться со смехом свалился на пол и уже оттуда стал посылать грозные обещания расплаты. — А с ним у вас был этот… договор? — спросил Рудольф после. — Разумеется. Без него никак. — Фишналлер тоже мгновенно успокоился и, вставая, убедительности ради закивал. — Мы можем заняться этим позже. Не хочу вываливать на тебя все в один день. — Ну уж нет. Давай сейчас. Рудольф пьяно прихлопнул по колену, и Фишналлер не смог сдержать смешка. Было что-то до ужаса приятное в том, как распалило его короткое упоминание Марко. И как Фишналлер раньше не замечал? Наверняка то был не первый раз, когда голос его наполнялся металлическим лязганьем от звуков его имени. — Ладно, — сдался Фишналлер. — У меня где-то была копия… Сейчас. Я немного переделал стандартный перечень: заранее убрал все, что не укладывается в эту практику. Ну, вроде передачи другому хозяину или группового секса. Он быстро зашуршал бумагами в подставке у ноутбука. Когда-то давно он печатал сразу несколько копий, чтобы вечно неуклюжий Марко не расстраивался, когда в очередной раз поставит на лист кофейную кружку. — Я могу налить себе еще вина? — невозмутимо спросил Рудольф, глядя на его разом посерьезневшее лицо. — Конечно. Дом полностью в твоем распоряжении. В полочке у холодильника есть еще и коньяк, если хочешь поднять градус. Фишналлер приглашающе махнул рукой и продолжил поиски. Рудольф вновь поднялся и, по пути наконец подбирая футболку, бокал наполнил прямо-таки до краев. — Хочу, но сейчас не стоит. — Я предупреждал. — Фишналлер украдкой усмехнулся и выдернул искомый лист из толстой стопки. — Надеюсь, ты не убежишь, как Анастейша Стил какая-нибудь. Рудольф уставился на него в немом шоке и следом сделал крупный глоток вина. Пунцовые пятна былого смущения на его лице быстро побледнели. Фишналлер как ни в чем не бывало уселся за стол. — Пытаюсь переварить эту шутку, — гробовым голосом сказал Рудольф. — Ты читал ту ужасную книжонку? — А ты? С чего вообще понял, что это? Фишналлер шутливо закачал головой, и он не смог не улыбнуться. Может, не столько его игривости, сколько тому, что для нее наконец нашлось место меж нервозностью и схлынувшим страхом. — Об этом шедевре литературы и кинематографа каждый первый в свое время трепался. А у меня, к сожалению, есть уши. — Ох, будь у тебя еще и глаза… — засмеялся Фишналлер. — И да, я читал. Не мог пропустить что-то о Теме. Возможно, по пути от первой до последней страницы выпрямил пару извилин, но в целом… Идея-то хорошая. Исполнение — дерьмо полнейшее, но это не помешало авторше заработать миллионы. И если на то и был расчет, то могу только поаплодировать. Люди всегда покупались на секс, рано или поздно нашелся бы тот, кто использовал бы это на полную катушку. А даже если тут и не было продуманного плана… Вся эта шумиха хорошо поспособствовала раскрепощению женщин, разве нет? На отношение к БДСМ амбивалентно повлияло, конечно, но нельзя просить всего и сразу. — Он правда сказал «амбивалентно»… — достаточно громко прошептал Рудольф в бокал, многозначительно прикрывая глаза. — Если стоп-словом будет хрень вроде «трансцендентный» — я ухожу прямо сейчас. — Мне нравится, что ты шутишь, — признался Фишналлер с нежной улыбкой. — И, вообще-то, я планировал предложить имя родоначальника величайшего клана Флоренции. — А можно попроще для тех, у кого история всегда выпадала последним уроком? — Аверардо. И ты что, прогуливал историю? Он натурально охнул, оскорбленно прикладывая ладонь к груди. Рудольф развел руками, мол, нет в этом ничего удивительного. — Я жил недалеко от школы, грех было не уйти пораньше. И не беспокойся, вселенная меня уже наказала. — Чем? — Тобой! — Он несильно ткнул ему указательным пальцем меж удивленно вскинутых бровей. Фишналлер бесшумно расхохотался. — Я из-за тебя три лекции про чертову Англию с Шотландией послушал после того фильма. — И как, понравилось? Фишналлер тут же сделался похожим на кота, уложив подбородок на основание ладони. Заигрывающее выражение лица его быстро вернуло пунцовые пятна на тяжелые скулы. — Ты бы лучше рассказал, — проговорил Рудольф как бы нехотя и тут же сделал вид, что крайне заинтересован измельчавшим бокалом. Фишналлер почувствовал, что тоже краснеет. Если и были для него признания важней пресловутого «я тебя люблю», то касались они все исключительно лекционных порывов и неутихающей болтовни. Так что Рудольф, сам того не осознавая, ему буквально кольцо в коробке протянул. — Приходи ко мне на занятия, когда зимний семестр начнется, — предложил Фишналлер, поймав его руку в свою. — Если загружен не будешь. Я договорюсь с деканом, выделим тебе место где-нибудь на верхних ярусах. Рудольф сделал вид, что глубоко задумался, но Фишналлеру хватило и секунды, чтобы заметить характерный блеск интереса в его некогда бархатных глазах. О, он был согласен. — А я смогу на всех самодовольно смотреть и иногда вякать, что тот сурикат внизу, вообще-то, лекции лично мне на ухо в кинотеатрах читает? — шутливо осведомился Рудольф следом. — А я могу тебя подтащить на реконструкцию Нюрнбергского процесса? — парировал Фишналлер и, оказавшись сзади, плотно прижался грудью к его широкой спине. Следующие слова его звучали уже куда-то в ключицы: — Ты бы отлично подошел на одну роль, на которую мы так и не отыскали ни студента, ни преподавателя. — Реконструкцию, прости? — Да, мы скооперировались с юридическим факультетом, хотим показать студентам работу юстиции в процессе. К тому же… это же такой исторический период!.. — О нет… Рудольф обреченно опустил лицо на ладони, пока заведшийся Фишналлер, судорожно махая руками, все ходил рядом и декларировал: — Нюрнберг — отец современного гаагского суда. Был еще дедушка в виде Лейпцигского процесса, но мы его только косвенно затронем. Реконструкция интересна не только с юридической точки зрения, но и с исторической — студенты, взявшие роль подсудимых, смогут поглядеть на медаль по ту сторону. И вообще… Голос его, полный веселости и беззаботности, такой знакомый Рудольфу с самой первой встречи, потонул в смехе. Фишналлер оскорбленно замер, мысленно просверлил дыру в широком лбу и, дождавшись сердечных извинений, продолжил с той же пылкостью, с какой и начал. И у Рудольфа уже не осталось и шанса отказаться от предложенной роли. К листку вернулись не скоро. Рудольф успел выслушать получасовую лекцию о процессе и пообещать Фишналлеру посмотреть с ним «Бункер», чтобы лучше понять атмосферу последних дней перед арестом большей части партийных деятелей. И лишь после, запасшись еще двумя бокалами вина и удобно устроившись на диване, стал смущенно внимать тому, что оба старались так оттянуть. — Говоришь нет — вычеркиваем, — учил Фишналлер. — Тут еще рядом есть поле для оценки от одного до пяти. Но это ты сам, навязывать ничего не буду. — Что за оценки? — Э-э… Возбуждаемость?.. В общем, один — это приемлемо, но не заводит. Пять — прямое попадание в фетиши. Можно и без этого, но так мы заранее поймем, что кому нравится. Рудольф пространно повел головой и приложился к бокалу. Вновь натянувший учительскую личину Фишналлер поерзал и, важно вскинув карандаш, чуть дребезжащим голосом начал читать: — В общем, по порядку… Бондаж? Включая сбруи, шибари и так далее. Он бросил опасливый взгляд на Рудольфа. Тот кивнул, рассматривая то ли стену, то ли оконную раму за спиной Фишналлера. — Вербальные оскорбления? — Снова кивок. — Порка? Тут много подпунктов, но если в целом не согласен, вычеркнем сразу все и… — Судя по тому, с какой любовью ты брал стек, вычеркивать этого нельзя. Рудольф криво усмехнулся, и теперь краснота на его лице стала заметна еще больше. И Фишналлер не знал, от алкоголя то или от смущения. Захотелось дать себе подзатыльник. Нужно было уговорить его обсудить это позже, пусть собственных нервных клеток на то ушло бы куда больше — Фишналлер тоже немало пригубил для храбрости. — Окончание на лицо? — сорвавшимся на сипение голосом зачитал он следующий пункт. Последовал очередной кивок. — Рудольф, ты… Не соглашайся на все подряд. Фишналлер заломил брови, отыскивая в его судорожно блестящих глазах хотя бы намек на снисхождение. Былая неуверенность вернулась и теперь еще больнее стегала по пальцам. — Все в порядке, — постарался успокоить его Рудольф, но сделал только хуже. — Если что-то не нравится — сразу скажи. В этом и смысл. Я… — Фишналлер обессиленно опустил голову, но тут же заставил себя выпрямиться. — Думаю, мое присутствие все же давит. Давай ты займешься этим дома, ладно? Я не буду злиться, если ты ненароком вычеркнешь то, что нравится мне. В таких отношениях главное доверие и обоюдность. Да, на время сессии ты вверяешься мне безоговорочно, но я не могу заставлять тебя делать то, что тебе заранее противно. Ты можешь… почитать об этом. Чтобы окончательно принять решение. — Я уже. — Нет, ты не до конца понимаешь, что… — Ты очень плохого обо мне мнения, — оборвал Рудольф хмуро. Спорить перехотелось тут же. — Я не настолько зашоренный. Да, может, я не понимаю, для чего нужна таблица с оценками или добрая часть тех твоих штук, но уж точно осознаю, какова роль подчиняющегося. И я не понимаю, почему ты… боишься. Если я уже согласился. Фишналлер уязвленно прикусил язык. Именно этим оно и было, его эта неуверенность — страхом. Ему нужно было раз за разом слышать, что Рудольф не против, что он все понимает, что не уйдет, когда станет слишком сложно или хоть на долю не так хорошо, как ему это представляется сейчас, на берегу. И дело было не только в сессиях. Фишналлер не хотел на переправе этой вдруг обнаружить себя в лодке совершенно одного. Опять. — Я не боюсь, — через силу соврал Фишналлер. — Просто люди… очень часто принимают опрометчивые решения. — Если тебя однажды обидели, это не значит, что я поступлю так же. Рудольф поглядел на него со всей серьезностью, и Фишналлер почувствовал, как предательски дрогнули мышцы лица. И в следующую же секунду вокруг сомкнулся кокон жарких объятий, а макушки коснулись сухие губы. — Конечно. Прости, — быстро пролепетал Фишналлер, успокоившись, и протянул Рудольфу лист. — Не торопись с этим. Если нужна пауза для раздумий — не стесняйся ее взять. Он обнял его вновь и, выдержав невыносимо долгую паузу, постарался заговорить о просмотренном фильме. Прошло так мало времени, но казалось, будто он был в другой жизни. Рудольф не стал его прерывать. Решил, видно, что дальнейший разбор полетов приведет Фишналлера в то незнакомое ему состояние, вытаскивать его из которого ему жизненно необходимо, но в той же мере невозможно. Он безумно хотел предложить ему остаться, сам не понимая, что под этим имеет в виду. Может, боялся отпускать в такое позднее время даже до такси. Может, хотел хоть немного побыть в плену его невозмутимого спокойствия. Может, закладывал в желание это куда больше смыслов, чем мог осознать сам. Выяснять не пришлось — смелости ему так и не хватило. Рудольф поцеловал его на прощание в щеку, и Фишналлер чувствовал себя совершеннейшим школьником, проводившим подружку до дверей. И было так удивительно осознавать, что ощущение это его не покидает и после того, что было на диване. Удивительно и страшно. Потому что Фишналлер помнил, каково было с Марко. Помнил, что он даже не краснел, не заламывал пальцы и не пытался выровнять дыхание, во всех подробностях рассказывая ему любимый сценарий сессии. То было чем-то механическим. А это… Об этом Фишналлеру предстояло думать всю ночь. И уже на подступах к постели он знал, что в этот раз не сбежит от того, от чего бежал долгие годы. Он понял, что его работа над помощью Рудольфу действительно окончена, хоть ранее он использовал этот аргумент исключительно ради безрезультатной попытки скрыться от собственных чувств. Теперь нужно было встретиться с новой истиной: да, он ему помог — даже больше, чем сам на то рассчитывал, — но сейчас настала очередь Рудольфа помогать ему.