Дождь в июле

Едва ли он мог заснуть той ночью. До самого утра, пока мглистое осеннее небо не прорезали первые лучи, Рудольф ютился на диване и немигающим взором глядел на лежащий на желтой подушке лист. Ровно пятьдесят пять пунктов. И на каждый его воображение отыскало самую непристойную картинку. Бондаж в публичных местах? О, он ярко представил, как будут натирать кожаные ремешки, каково будет чувствовать этот зуд, хранить тайну, доступную только двоим. Представил Фишналлера, спокойным тоном рассказывающего очередную нелепицу прохожему или официантке, пока в кожу все крепче врезаются переплетения сбруи. Наружное использование льда? Одно только слово, и перед глазами уже стояла картинка, а дорожка от яремной впадинки до пупка покрылась холодной испариной. Рудольф даже неосознанно потер основанием ладони грудь, и рука его, стоило глазам опуститься вниз, тут же сместилась выше, к шее. Удушение. Слово это вспыхнуло ярче всех прочих. Представились холодные ладони Фишналлера с длинными тонкими аристократичными пальцами. Тяжесть его извечных колец. Плотный жар вихрящейся дымки. Этот пункт подходил ему так, как не подходило ничто другое. Все прочие тоже не вызвали в Рудольфе диссонанса. Смятение, быть может, но не более. Каждое слово здесь вязалось с Фишналлером. И каждая последующая непрошенная, но желанная фантазия — тоже. Теперь, со знанием дела, Рудольф недоумевал только насчет одного — как он не смог понять раньше? Властная натура Фишналлера за фасадом радостного наивного щенка проглядывалась с самого первого дня, будто нарочно притягивала внимание, манила. Он подчинился ей неосознанно, но объяснения отыскать не вышло, пока не ткнули носом. Рудольф вычеркнул лишь пару пунктов. Не потому, что хотел угодить. Нет. Он горел искренним желанием заглянуть за тот фасад, посмотреть, каков Фишналлер на самом деле, когда не сдерживается, когда не гонит от себя огненные вихры, лишь бы не походить на отца. Хотел посмотреть и на себя — в том истинном обличии, завещанном ему детскими травмами и муштрой. Хотел убедиться, что неумолимо накапливающееся в нем с первой встречи желание и впрямь существует, что он не выдумал его там, на диване, обласканный согласием и жаром пленительного тела. Желание подчиниться окончательно. Он приходил туда, куда сказано. Делал то, что велено. Ни на секунду не задумывался, правду ли говорит Фишналлер или лжет — просто ждал, пока тот скажет все напрямую. Конечно, тот сам откопал в нем забытое на далеком чердаке времени критическое мышление, пропылившиеся стариковские взгляды на мир и так далее, но роли своей так и не утратил — как был для него генералом с первого дня, так и остался. Раньше он говорил ему купить и читать книгу, а теперь мог… черт, да что угодно. Рудольф бы даже не подумал возразить. Он не мог отрицать того, что было и еще одно обоснование его рвения — цель доказать, что те псевдоотношения с Марко и яйца выеденного не стоили, что он… лучше. Да, они прошли по одному пути, но в конце… Рудольф оборвал мысль на этом. На неопределенности. Потому что чем дальше он вглядывался в ее темноту, тем больше сомневался, что не закончит так же, как сделал то Марко. Впервые за все время Рудольф сам куда-то пригласил Фишналлера. Сделал он то не от отчаяния, не в новом порыве ревности, не в судороге обоюдного безмолвия. О, его и не было вовсе: Фишналлер писал ежедневно, делился новостями по работе над статьей, бурчал на экзамены и студентов, скидывал фотографии с вернисажа Герхарда и комментировал каждую картину. А однажды даже уговорил Рудольфа созвониться с видео — не для болтовни, а для обоюдной учебы. И все время, листая справочник для подготовки к экзамену, Рудольф поглядывал на то, как зашивается в горе бумаг Фишналлер в крохотном прямоугольнике телефона. Это было почти как встреча, вот только послевкусие тоски от нее осталось во сто крат острее предыдущих. Он пригласил его, потому что банально соскучился. По хитрому взгляду, по урчащему голосу, по растрепанным белесым волосам. По всему в целом и по каждой детали в отдельности. И впервые за все время ощутил то так ярко, так четко, что запекло в груди. Рудольф решил, что умрет, если не возьмет Фишналлера за руку или не поцелует его хотя бы в уголок губ. И чувство это, подростковое, свойственное первой любви, не вызвало в нем ни раздражения, ни агрессии — ничего из того, чем пытались обороняться солдаты давно проигравшей стороны. Будто вторя этому сравнению, Рудольф позвал Фишналлера на лазертаг. И там, галопом носясь меж неоновых стен, не упустил ни единой возможности дернуть его за руку в укромный угол и заняться тем, что завещали хиппи — любовью, а не войной. Не в прямом смысле, конечно. А жаль. — Можно в следующий раз пригласить остальных? — спросил Фишналлер между поцелуями, почти не глядя подстрелив члена вражеской команды. — Хочу надрать зад Герхарду. Думаю, даже профессор согласится. — Только если Марко будет по ту сторону. Рудольф даже не ойкнул, когда он толкнул его в плечо. Говорил он со всей серьезностью. Идея пригласить прочих с книжного клуба ему даже понравилась. Ровно до того момента, пока он не вспомнил о так некогда удачно заболевшем Марко. Да, тот был неотъемлемой частью компании задолго до него самого, но мириться с этим Рудольф собирался в самую последнюю очередь. — Хватит, — шикнул Фишналлер. — Мне нравится, что ты ревнуешь, но это выходит на нездоровый уровень. Марко замечательный парень, думаю, вы даже сумеете подружиться, если ты оставишь это нелепое соревнование. — Не знаю ни о каком соревновании. — Да-да. — Он закатил глаза, но тут же посерьезнел. — Скажу одну стыдную вещь, и мы с этим закончим, ладно? Я расплакался, когда ты ушел тогда, в тоннеле. Потому что считал, что после такого мы никогда больше не увидимся, что ты знать меня не захочешь. Думаешь, что-то подобное я испытывал с… не то что с Марко, с кем-то другим или другой за все эти годы? Я тогда впервые… Фишналлер вдруг обмер. Гипнотические глаза его, ярко подсвеченные розовым неоном, будто бы остекленели. У Рудольфа на мгновение сердце в пятки ушло. Ни выжидая и секунды, он срывающимся голосом спросил: — Впервые что? Фишналлер не ответил — тут же завалился на него, как мешок с картошкой. В голове все поплыло, а сердце глухо заухало прямо за кадыком, пока гул в ушах не прорезал его страдальческий, хныкающий голос: — Меня подстрелили. Рудольф шумно втянул носом раскаленный воздух. Фишналлер все еще лежал у него на руках, и захотелось с силой швырнуть его на пол за этот глупый спектакль. Нельзя было так разыгрывать. Не его. Не после того, что въелось в подкорку вместе с удушающим жаром пустыни. Идиот. Не выдержав, Рудольф следом усмехнулся. Он вспомнил слова, сказанные себе же, улыбчивому и до раздражения радостному в зеркале ванной. Придурок есть придурок. Даже если шутки у него смешные. — Извините, что испортил вам романтическую сцену, — выкрикнул издали удачливый стрелок. Видно, убивать Рудольфа запрещал ему какой-то лазертаговский кодекс. — Но война есть война. Стрелок развел руками и тут же юркнул в укрытие, спасаясь от далекого перекрестного огня. Рудольф опустил продолжающего отыгрывать труп Фишналлера на пол и суровым тоном наказал: — Лежи здесь. Я убью его, и мы продолжим. Даже в темноте он увидел, как исказилось его лицо. Вопрос, звучащий причитанием обиженного школьника, вырвался сам собой: — Почему улыбаешься? — Мне нравится, как ты произнес это. — Фишналлер играючи наморщился и весьма похоже рыкнул: — Я убью его. Скажи еще раз. Рудольф только махнул рукой и, не обращая внимание на ехидное хихиканье, двинулся к цели. Если чему его и научили боевые вылеты, так это выслеживать жертву. А убить здесь не представлялось трудным. Особенно с такой благородной целью — отомстить за любимого. Фишналлер шутил об этом всю дорогу назад, попутно неведомым образом умудрившись вытащить из Рудольфа согласие на кекс и некогда обещанную часуйму. Впрочем, уже после первого глотка Рудольф был готов простить ему все на свете — пойло это, чем бы оно ни было, оказалось вкуснее всего, что он когда-либо пробовал. — Я, эм… — заговорил после Рудольф не с такой уверенностью, с какой собирался, и потянулся к оставленной у зеркала сумке, — взял тот лист с собой, планировал… Он не закончил — сам не понял, что планировал. Передать, обсудить, испробовать? Все сразу? Решил не заморачиваться. Просто протянул бумагу Фишналлеру и каким-то детским нетерпением стал ждать, пока тот пробежится взглядом по пунктам. — Ты вычеркнул повязки на глаза? — Он удивленно вскинул брови. — Даже лед внутрь не тронул, а это… — У меня фобия, — скомкано прервал Рудольф и тут же потупился. — Не сп… Два порыва — сказать и умолчать — схлестнулись меж собой с такой силой, что на мгновение сковало грудь. Рудольф больно укусил себя за щеку. Как там говорил Фишналлер? Главное — доверие. — Это из детства, — сдался Рудольф, поглядев ему в глаза. — Можешь не рассказывать, если тяжело. Вид Фишналлера стал иным — грозным и сочувствующим одновременно. Даже… сексуальным в этом странном симбиозе. Он подошел ближе и уложил обе руки Рудольфу на плечи. По телу прокатилась приятная дрожь. Говорить дальше стало легче: — Отец так делал в качестве наказания. С тех пор не переношу, если нужно глаза надолго закрыть. Даже в душе не могу. Дернулись желваки на остром лице. Фишналлер родительским движением уложил голову Рудольфа себе на плечо и принялся гладить его по волосам, словно старался пальцами вытянуть из черепной коробки все нахлынувшие мрачные воспоминания. И пусть они захватили Рудольфа целиком, он не смог не отметить, сколь иронично это совпадение — сотое из множеств. У них обоих были жуткие проблемы с родителями. И обоих именно они привели к этому моменту. Пусть о втором Рудольф пока догадывался лишь смутно. — Он еще жив? — спросил Фишналлер своим этим грозным офицерским голосом. — Твой отец? — Нет. — Жаль. Я бы очень многое хотел ему высказать. Они через зеркало обменялись невеселыми усмешками, и Фишналлер, последний раз оттянув пальцами пряди на макушке, увел вернул разговор в былое русло: — Мне нужно дать тебе еще и контракт. Я подредактирую форму под твой список, распечатаю, после подпишем. Когда тебе будет удобно? — Хоть сейчас. — Рудольф пожал плечами, наблюдая за его перемещениями до ноутбука. Стол мало поубавил в своих завалах с того звонка. — Если ты меня не гонишь, конечно. — Нет. Вообще-то, я хотел… — Фишналлер вдруг осекся и — еще чудесатее — зарделся. А после совершенно неумело сделал вид, будто ничего и не было. — Нет, не гоню. Он слегка нервно улыбнулся и, сдвинув самую большую кипу книг, ткнул на «пуск». Тихо заурчал процессор. Рудольф с бесшумным смешком отметил, что на заставке у Фишналлера стоит сатирическая карта Европы — та, где Англия удит крокодила, германский император тащит на спине обоз, а Россия — гигантский Николай II. — Про что из этого следующая статья? — смешливо спросил Рудольф, руками упираясь в спинку стула. — Следующая после следующей — про Третью Французскую республику, — оживился Фишналлер. — А сейчас о деле Дрейфуса. Только взялся, так что лекцию приберегу на следующий раз. — Ты же недавно писал об Ипре, разве нет? — Я закончил. Когда мы об этом говорили, я уже редактировал. — Где можно почитать? — О… ты… Ты хочешь… Правда? — Он будто бы по щелчку пальцев покрылся пунцовыми пятнами и разве что заикаться не начал. — То есть, если ты предлагаешь это вежливости ради, то не стоит. Я знаю, что после никто не прочтет. Ни Марта, ни Герхард, ни… Не важно. Давай вернемся к контракту. Фишналлер быстро утер лицо ладонью и принялся судорожно мазюкать курсором по экрану. Рудольф нахмурился, пораженные то ли такой реакцией, то ли тем пренебрежением, что бросали друзья Фишналлера ему в лицо. — Я правда хочу прочесть. Это же часть твоей жизни. Часть неотъемлемая и определенно важная, если не важнейшая. — Он сделал паузу, внимательно вглядываясь в его отражение в стекле перегородки. — И опять он ехидно улыбается… — Это не ехидство, — тут же поправил Фишналлер, и пятна стали гуще. — Ты… ты прав. А еще такими красочными определениями говоришь, я горд… — Он не глядя нашел его руку и мазнул по костяшкам. — И мне приятно. Просто никто обычно не интересовался этим. Чудо, если меня не затыкают, когда я начинаю пересказывать. Людям даже с шутками тяжело воспринимать мой треп о поражении корпуса Фроассара или про мютюэлистов. — Это в тему о Республике, да? — Рудольф улыбнулся и, не сдержавшись, поправил ему совсем уж выбившиеся из неаккуратной прически пряди. — По странным словам догадался. Надеюсь, в статье ты сделаешь сноски для глупых. — Я могу распечатать отдельную версию для тебя, — порывисто предложил Фишналлер и возбужденно подпрыгнул на месте. — С шутками, каламбурами и всем таким прочим… Я много чего придумываю, когда пишу. А рассказать-то и некому. В сообществе как на идиота посмотрят, а вокруг никто не понимает контекста. А объяснять его… К тому времени можно и забыть, зачем начал что-то говорить. — Скинь мне ссылки на старые работы. И про эту ВИП-статью не забудь. Я ее с тебя обязательно стрясу. Рудольф вновь улыбнулся, обошел стол и, привалившись к перегородке, еще долго всматривался в донельзя довольное лицо, так и не потерявшее в своей красноте. И мысль о том, сколь же красив Фишналлер в смущении, не оставляла его и на секунду. Это правда было важно для него — такой искренний интерес к делу всей его жизни. И было даже горестно, что никто доселе не обратил на то внимание. Как можно называться чьим-то другом, когда не вовлечен в настолько важные вехи? Знакомцам и приятелям такое простительно, но другу… Вероятно, объяснение у этого было самое простое: люди так опрометчиво разбрасывались этим словом, что давно потеряли его истинный смысл. С ними это часто приключается. — Готово! — гордо уведомил Фишналлер, включая спрятанный под стол принтер. — Ты ведь… точно уверен? Теперь соскочить будет сложнее. — Ты же сказал, юридической силы контракт не имеет. — Рудольф недоверчиво сощурился. — Да, но моральная сила… Приятно будет тебе знать, что ты кидок? — Еще неприятней мне будет слышать от тебя такой жаргон. — Прости. Подцепил от учеников. Фишналлер рассмеялся и изящным движением расправил две копии контракта. Рудольф заинтересованно вытянул голову, всматриваясь в длинную заполненную таблицу и донельзя бюрократические формулировки договора. Появилось стойкое ощущение, будто он пришел устраиваться на работу. — Я об этом думал почти неделю, — сказал Рудольф, выхватывая из рук Фишналлера лист. — Беспрерывно. Времени передумать было навалом, но я, если не заметил, здесь. Так если ты еще раз спросишь меня о том, готов ли я, стек применится в обратную сторону. Поверь, ты не настолько сильный, чтобы мне противостоять. Он вперил в него напускно суровый взгляд, и Фишналлер немного, но покраснел. Он не сказал ни слова, но Рудольф заметил, каким облегчением откликнулись в нем его слова. Ему нужно было слышать подтверждения. Как и ему когда-то. Снова и снова, пока результат не закрепится. — В этом и дело… — только и выдохнул Фишналлер с мечтательной улыбкой. И Рудольф на глубинных уровнях понял, по какой причине она взялась. — Прости? — Не, ничего. — Фишналлер медленно закачал головой, и улыбка стала шире. — Не бери в голову. Окончательное осознание пришло раньше, чем он договорил. Дело было в том, что Рудольф сильнее — вот о чем толковал Фишналлер. Удовольствие даже одной лишь возможности поставить его на колени заключалась в том, что в другое время и при других условиях Рудольф запросто мог переломить Фишналлеру хребет. А тут был готов подчиняться беспрекословно так, будто все наоборот. — Можешь посмотреть мои оценки, — предложил Фишналлер следом, подбородком указывая на лист. Рудольф послушно опустил глаза и тут же зажмурился, чувствуя, как цвет лица ежесекундно приближается к бордовому. Пятерка напротив римминга выбила из легких весь воздух. И Рудольф снова вернулся в то ночное состояние, когда был готов убить Фишналлера за так опрометчиво разбуженное годами спавшее воображение, теперь самыми яркими красками нарисовавшего не только картинку, но и ощущения. — А в каком… в какой… — сбивчиво попытался спросить он, но хваткая лапа смущения сделать того не дала. Зардевшийся Фишналлер опасно блеснул глазами. — А как ты представил изначально? — с похожей на оскал улыбкой спросил он, но Рудольф не сомневался, что сердце его колотится так же, как колотилось вчера при признании. Только вот теперь подстегнуто оно было не нервами. Рудольф не стал отвечать на этот вопрос. Вслух, по крайней мере. Нутро же ответ крикнуло. И прохрипело одновременно. Представил он так, как полагалось. С уткнутым во влажную подушку лицом, выгнутой поясницей и цепкой хваткой на бедрах. С жаром смущения, возбуждения и тянущей низ живота приятной робости. Снаружи его тело, однако, откликнулось только на первое. И Фишналлер, заприметив почти факельный огонь кончиков его ушей, стыдливо упрятал лицо в ладонях. — Прости, — заговорил он быстро и стал привычно размахивать руками. — Не хочу, чтобы все это скатывалось в анархию. Согласованность — это важно. И вот так, с наскока, как в прошлый раз… Не то чтобы мне не понравилось, разумеется. Даже очень, просто… Черт. Он звучно шлепнул себя по лбу. Рудольф не смог сдержать смешка. Было нечто донельзя милое в том, как робел он в такие моменты. Читая контракт, можно было подумать, что Доминант из него жесткий, беспринципный, но на деле… Кажется, своим появлением Рудольф случайно пошатнул многолетние устои. — Можно ручку? — попросил он, стараясь отвлечь. — Или тут как-то по-особенному подписывать надо? — Что? Нет. Я… Да, сейчас. Фишналлер встрепенулся и, едва ли не с головой закопавшись в бумаги, выудил со дна стола тяжелую ручку с какой-то жутко пафосной гравировкой. Рудольф решил придержать возникшую в голове шутку до лучших времен и, усевшись за обеденный стол, сделал вид, что вникает в суть написанного. Что-то подсказывало, что выйдет худо, если Фишналлер заметит его поспешность — в его состоянии ее можно толковать по-разному. Читать, однако, удавалось с трудом. В голове еще пылало пламя былых мыслей, и буквы перед глазами делали кульбиты. Сознание упорно перекочевывало из головы заметно ниже, и Рудольф даже не мог на то злиться или хотя бы раздражаться. Это напомнило ему молодость, когда почасту не было ничего, кроме желания, агонической пульсацией бьющегося во всем теле, так порывисто откликающемся на каждую мелочь: на запах, на жар, на мимолетное прикосновение к плечу. С возрастом пришло и другое, обнаруженное лишь недавно. Тепло и нежность, трепет. И смешение двух этих разнородных стихий неминуемо выливалось в то, на что Рудольф всегда считал себя неспособным. В слово, в произношение которого требовалось вложить немало сил, коими он пока не располагал. Сейчас хватало и того, что он наконец смог прокрутить его мысленно. Фишналлер медленно, от скуки, водил большим пальцем ему по затылку, пока Рудольф, склонившись над столом, скрупулезно вписывал свое имя в нужные строчки. Легкая прохлада ладони на шее бодрила. Близость напротив — еще больше нагоняла дымку на глаза. — И когда… — попытался заговорить Рудольф, но не смог до конца сформулировать. — А когда тебе удобно? Выберем один или два дня на неделе, назначим время, когда оба свободны, можем даже сценарий заранее согласовать. — А вне? То есть… Я хочу знать, не станешь ли ты называть меня просто другом или… — Не стану. Фишналлер серьезно поглядел ему в глаза и чуть шевельнул бровью, мол, вопрос глуповатый. Захотелось улыбнуться, но Рудольф сдержался. Слишком уж тогда довольным стал бы его вид. — Хорошо. — Он нервно прокашлялся. — Еще вопрос: мы можем… не только в качестве сессий? — Если захочется — конечно. Пусть это и немного странно после всего. Я давно не… не занимался ванильным сексом, раз уж на то пошло. Теперь улыбнулся Фишналлер — кривовато, почти по-ребячьи, будто тема эта приводила его в крайнее смущение. Рудольф удивленно хмыкнул. — Опять это странное слово. — О, не обращай внимание. В Теме, как и в любой отмежевавшейся группе, выдумали свои словечки, чтобы поставить себя выше нормативного общества. Ванильный секс — это обычный секс. Ничего заумного. — И он тебе не противен? — на всякий случай уточнил Рудольф, хотя ответ был очевиден. — Нет. — Фишналлер даже рассмеялся. — Просто… Буду звучать как школьница с наивными мечтами о принцах и все такое, но и пусть. Обычный секс значит для меня несколько больше, чем для простого человека. Может, даже больше, чем сессия. Не в плане удовольствия или эмоций, но в плане доверия. Сессии я могу проводить и без романтических чувств, но спать с кем-то вот так, без плетей и унижения… Нужно очень привязаться, чтобы отбросить Тему. Чтобы… почувствовать нормальное желание. — Нормальное — плохое слово. Оно значит, что то, другое желание, ты считаешь… — Оно ненормальное, Рудольф. — Он порывисто взял его за руку. — Это так. Поэтому так говорю. Я знаю, из чего оно взялось. Это не значит, что я презираю себя или что-то такое. Ну, ладно, иногда презираю. Когда приходится рассказывать о пристрастиях одному скуластому летчику в надежде, что тебя не пошлют. Но это быстро проходит. Он снова рассмеялся, и не вышло не ответить тем же. Рудольф уложил поверх его ладони свою, как бы замыкая ее меж рук, и ненадолго замолчал, переваривая все сказанное. Пожалуй, Фишналлеру многого стоило признаться в таком. И столько же это значило для Рудольфа. И еще большее — для их общения. — Значит, у нас… — Отношения. Если… если ты позволишь это так называть. — Фишналлер кивнул, и рука его меж ладоней дрогнула. — А значит, ты можешь делать все, что делают в отношениях. Это, — он свободной рукою ткнул в подписанный контракт, — тебя смущать не должно. Да, в обозначенное время я буду весьма груб и, вероятно, даже пару раз ударю тебя по лицу за непослушание или потехи ради, но в другое… Я буду совершенно не против, если ты в порыве злости прижмешь меня к какой-нибудь стене и… не знаю, шлепнешь. — Звучит слишком уж продуманно для банального примера, — усмехнулся Рудольф, чувствуя, как только что отступившее возбуждение накатывает с новой силой. — Может. Фишналлер лукаво улыбнулся, медленно вынул руку и как бы невзначай стер невидимую крошку у него с лица. Сердце откликнулось гулким уханьем. Рудольф вновь поймал его ладонь и прижал ее ближе, к щеке, чувствуя, как пульсирует кровь в опоясавших бледные пальцы фиолетово-синих венах. — И что еще мне можно делать? — тихо спросил Рудольф, и губы его тронула незнакомая хитрая улыбка. Фишналлер чувственно опустил веки. — Все. Что бы ни пришло тебе в голову… ты можешь делать все. Хриплый голос его, похожий на кошачье урчание, стал последней каплей. Рудольф чуть ли не вскочил, рывком приподнял Фишналлера за талию и усадил его на стол. Едва ли тот подумал возразить, как ко рту его приникли требовательным поцелуем, а в бедра впились мертвой хваткой. В ответ он вцепился в волосы, ногтями оставляя саднящие полумесяцы на затылке и висках, стал царапать шею и сжимать плечи, но так и не подумал отстраниться, лишь крепче смежая колени за спиною. И это зашло бы куда дальше, не возьми Рудольф себя в руки. Час был поздний, а вновь добираться до дома в кромешной тьме не хотелось. К тому же он знал, что навалится на него позже — та самая пустота, что вечно объявлялась после встреч с Фишналлером; вечером пережить ее можно было без потерь, но в ночи… Это время, как плодородная почва, быстро взращивает все ужасное, что только может прийти на ум. Фишналлер переменился мгновенно, стоило отстраниться. От внимательного взгляда его не укрылось и то, как посмотрел Рудольф в сторону сумки и заброшенной на угол зеркала кожанки. Приятная краснота щек сменилась бледностью, бесцветные брови накренились к переносице, в глазах замерцало нечто до жути болезненное. И Рудольф не мог не заметить, насколько больших усилий стоило Фишналлеру заговорить. — Знаешь, — сбивчиво начал он, — у меня завтра выходной. Ну, точнее, в последнюю неделю семестра у меня много выходных, так что исключением из правил будут скорее рабочие дни, но… Не суть. Я просто хотел сказать, что утром планировал приготовить что-нибудь и был бы рад, если… — Ты просишь меня остаться? — догадался Рудольф, и Фишналлер тут же вспыхнул. — Ну, если тебе не в тягость. Я обычно… так не делаю, но… Извини, если тебе все же нужно домой. Он поглядел на него лишь мельком и сделал вид, что донельзя заинтересован собственными ногтями. Рудольф выдержал небольшую паузу, а после издали начал: — Что ты хотел приготовить? — Скрэмбл. Не шедевр кулинарии, будем честны, но… — Фишналлер нервно развел руками. — Еще хотел сделать с литр клерико, заказать пиццу или китайскую еду и играть во что-нибудь на приставке до тех пор, пока глаза на лоб не полезут. — Ты так выходные проводишь? — Иногда. Для этого… особое состояние нужно. Он смущенно улыбнулся и снова уткнулся в ногти. Рудольф ненадолго нахмурился. Было там, за этими словами, нечто куда более важное, чем могло показаться на первый взгляд, но Фишналлер выдал лишь часть этого — фразу о том, что обычно «так» не делает. И оставалось только гадать, отчего не сказать напрямую столь очевидную мысль — что ему хочется побыть рядом еще. И это его «особое состояние»… Рудольф к своему удивлению понял, что оно значит. Игры, алкоголь и неконтролируемое количество еды для Фишналлера было тем, чем некогда для него был спорт и пустые прогулки по Тиргартену. — Я могу остаться, — сказал наконец Рудольф. — Не упущу возможность посмотреть, как ты возишься на кухне. — Правда? — Фишналлер просиял. — О… Тогда… тебе, наверное, нужно что-нибудь из одежды, а то эта вся пропахла после лазертага. — Это был намек на то, что я воняю? — Нет. Ну… немного. — Он смущенно улыбнулся. — Но мне нравится. Я привык к странным запахам, когда в шкафах прятался. — Что? Рудольф вперил в него шокированный взгляд. Фишналлер, перебирая вещи в шкафу, отмахнулся: — История из детства. Не бери в голову. — Нет-нет-нет, что значит «прятался в шкафу»? — настоял Рудольф. Ему не понравилось, как это звучало — не как шутка или то, что можно пропустить мимо ушей. Скорее как случайно вырвавшаяся правда. — То и значит. — Фишналлер помолчал, прежде чем решиться продолжить. — Я прятался от отца. Он… Не знаю, это было знаком протеста или вроде того. Мы редко разговаривали, потому что он вечно был на работе, а когда приезжал… только о ней и разговаривал. Целенаправленно. Усаживал меня в жутко огромное кресло и начинал читать лекции о марже и вот этих заумных словах. Ну, через пару таких встреч я научился различать звук колес его машины по гравию и шкерился. Надеялся, что так он поймет, что мне не интересен его бизнес. И все равно ревел среди шуб и курток, потому что… Ладно, не важно. Он быстро качнул головой, вынул из шкафа сверток с крупным хаори с ярко-желтыми узорами и шортами и, сунув его Рудольфу в руки, взялся искать полотенце на верхней полке. Пауза продлилась пару невыносимых секунд. — Потому что хотел, чтобы он обратил на тебя внимание? — закончил Рудольф, и Фишналлер замер, словно кто-то ткнул на кнопку пульта. — Да. Он с трудом повернулся, оставив полотенце покоиться на плече, и еще долго молчал, разглядывая отсветы фар проезжающих под окном машин. Рудольф не торопил. Только взял его за руку, давая понять, что не стоит корить себя, если не будет сил продолжить. В конце концов, кому, как не ему, знать это состояние. — Не как на наследника, а как на… просто сына, — продолжил Фишналлер, крепче вцепившись в его ладонь. — Поговорил со мной… ну, о футболе. Не знаю, о чем отцы с сыновьями разговаривают обычно. Дольф с Вальтером, когда я у них гостил, болтал об истории и смешные байки из прошлого травил, позволял играть с Брауни — это собака его, овчарка, — а не бузил, что она только для охоты и ласки к ней неприемлемы. Мне хотелось, чтобы отец так же делал. Но увы. Не всем везет. Он скомкано улыбнулся, сунул Рудольфу полотенце и почти втолкал его в ванную, одним только взглядом давая понять, что никаких слов не требуется. Он сказал это, чтобы он понял, а не жалел. Как и всегда. После, пропахнув знакомым цитрусовым гелем и мятным шампунем, Рудольф в неловкости кружил по квартире. Фишналлер юркнул в душ следом, предложив ему чувствовать себя как дома, и добрых двадцать минут шумел водой в оглушающей тиши. Осмотреться вышло случайно. Рудольф постоял там, посидел здесь и поглядел тут, а потом вдруг обнаружил, что деталей заметил несравнимо больше, чем в прошлые разы. Да и ощущения его от квартиры несколько изменились. Было ли дело в отсутствии Марко, в хозяйской одежде, липнущей еще к влажному телу или в другом — он не знал. Просто чувствовал, что место это медленно, но неумолимо становится ему приятней собственного дома. Здесь было много красок, а у него — только серость, разбавленная подарками Фишналлера. Здесь была история, а у него — ее жалкое подобие. Здесь чувствовались уют и любовь, а квартира Рудольфа пропиталась безнадегой и скукой, изо дня в день многие годы составляющих его будни. Мерно гудел аквариум с Хатшепсут. Блестящий в свете люстр плавник ее красиво трепетался в воде. Рудольф огладил мизинцем стекло там, где она проплыла последний раз, и вдруг вспомнил об упущенной детали. Однажды он уже забывал о ней, а потом появился Аденауэр. Вспомнил о шрамах и об аллергии на котов. О том, что Фишналлер обещал рассказать, да так и не стал. Сегодня спрашивать не стоило. Он уже многое ему выдал из того, что наверняка клялся никому не рассказывать. А Рудольф не сомневался, что шрамы в этом списке тоже имеются. От скуки он дернул дверцу шкафа — того, что открывал Фишналлер в прошлый раз. Коробка встретила его матовой чернотой. Рудольф поколебался, но все же снял крышку и вытащил первое, что попалось под руку. Как и тогда, этим оказались наручники с меховой подкладкой. Кожа была приятная. Звук декоративных заклепок — тоже. Рудольф на пробу сунул руку внутрь и закрепил ремешок на запястье. Рано или поздно ему придется это испытать в полной мере, но попробовать желание взвилось уже сейчас. Ничего особенного не случилось. Ну, вроде полностью переменившегося сознания или божественного света с потолка. Просто кожу запекло от столь тесного контакта с мехом, а на руке появилась тяжесть. Рудольф даже был немного разочарован. — Эти неинтересные, — послышалось сзади. Больших усилий стоило не вздрогнуть. — У меня есть наручники с жесткой сцепкой — вот это вещь. А это так, побаловаться. Фишналлер обаятельно улыбнулся, вытирая затылок полотенцем, и вмиг, отбросив его куда-то на диван, оказался рядом. Рудольф совсем ненадолго, но смущенно потупился. Было и приятное в том, чтобы попасться с поличным. — Покажешь? — Рано еще. — Рано? — Ты ведь не думал, что в первую же сессию я превращусь в тирана и устрою тут камеру пыток? — Фишналлер прямо-таки элегантно вздернул бровь. — Я планировал… понемногу добавлять детали. Чтобы тебе было легче привыкнуть. Зародившееся с его появлением тянущее ощущение в животе усилилось. Рудольф шумно сглотнул и с напускной веселостью уточнил: — Опять карты на стол? — Не могу долго держать интригу. Фишналлер забавно осклабился и, кивнув на наручники, без обиняков спросил: — Застегнуть второй? Вряд ли у Рудольфа была возможность отказаться. Он доверчиво протянул ему обе ладони, и вскоре на втором запястье тоже красовался кожаный браслет. Рудольф на пробу подергал руки. Звякнула цепочка. В этот раз чувства его были далеки от разочарования. — Я больше люблю, когда они за спиной, но сейчас лучше так, — с хитрой ухмылкой сказал Фишналлер. — Что-то придумал? — Да. Идем. Раз уж сам полез, то грех не показать тебе мое личное изобретение. Он тут же сделался удивительно серьезным, фалангой указательного пальца поддел цепочку и потянул несопротивляющегося Рудольфа вверх по лестнице, туда, где он доселе не бывал. Первым делом в глаза бросилась гигантская кровать с высоким мягким изголовьем и тахтой у изножья. И даже так, при всей мнимой невинности в тематике Фишналлера, Рудольф ярко представил, для чего та может использоваться. Ему кивком указали на постель, отпуская цепь. Рудольф было послушно качнулся и даже ощутил голенями холодящую мягкость шелковой простыни, но тут же замялся и вперил в Фишналлера виноватый взгляд. — Что-то не так? — Я… немного староват, если ты не заметил. Мне тяжело сесть без рук. — Серьезно? — Тот даже усмехнулся. — Не смейся, — одернул Рудольф. — Нет, просто… как гантели тягать — он первый. А как сесть, так не может. — Дело не в силе, а в координации. Фишналлер подавил смешок и, пробормотав что-то о помощи пенсионерам, помог Рудольфу усесться без потерь. А потом таким же образом заставил сдвинуться на середину постели и поднять руки. Сам же Фишналлер сунулся за изголовье. Что-то звучно и по-металлически забренчало. Рудольф недоверчиво поежился, и тут же бицепсы его сковало напряжением. Звук повторился, и сдвинуть руки более не было возможности — цепь елозила по балке. — Там сзади выдвижная металлическая сварка, — ответил на его немой вопрос Фишналлер. — Не сломать даже большими усилиями. Поверь, я в этом убедился. Можно банально сдернуть наручники, но для этого придется очень неудобно вывернуться. Он ответил на осторожную улыбку Рудольфа и уселся рядом на коленях с видом пришедшего на первый урок школьника. Лицо его как-то нехорошо заострилось. — Неплохо. — Рудольф покивал, насколько мог в таком положении. — А теперь можно мне встать? — Нет. Фишналлер похлопал ресницами и столь же невинно улыбнулся. И только голос его, хитрющий, мурлыкающий, ясно давал понять, во что так опрометчиво вляпался Рудольф, сейчас от удивления не сумевший выдавить и звука. Цепь все болталась по балке, а уверенность в собственных силах таяла на глазах. Фишналлер же впитывал. Каждый его жест, каждое нервное дерганье кадыка, каждый судорожный вздох. Просто смотрел, не двигаясь, как поджидающий добычу гепард, и глаза его, холодные, матовые, блестели в далеком свете люстр. Рудольф сглотнул. Безволие ощущалось все острей, но тягучая боль внизу живота не пропадала. И вместе это было так… унизительно. — Думаешь, я просто так дал тебе такую одежду? — рычащим полушепотом проговорил Фишналлер, сполна насладившись его замешательством. Рудольф не успел и слова сказать, как руки распахнули ему хаори. По торсу прошелся холод, мгновенно сменившийся жаром. Пальцы огладили живот, пресс, бока и косые мышцы. Щекоткой прошлись по подмышечным впадинам. Рудольф дернулся, тут же придавленный обеими ладонями на груди. Зазвенел цепочкой, когда они сместились ниже. Фишналлер быстро оттянул ему резинку шорт и уложил руку на пах. Слегка сжал. Обвел контур члена. Снова сжал. Рудольф замотал головой, зашипел и ткнулся носом в собственный бицепс, чувствуя, как горят щеки. В груди пекло. Он знал, что вскоре и бедра предадут его, начав неконтролируемо дергаться в попытках заполучить еще ласки. И это тоже было унизительно — просить ее вот так. — Почему ты отворачиваешься? — тихо и даже скромно спросил Фишналлер, по-птичьи склоняя голову. И Рудольф бы даже поверил его спектаклю, не пытайся в этот же момент толкнуться в руку. Хватка испарилась тут же. Рудольф последний раз мазнул щекой по плечу и удивленно вскинул голову. Фишналлера не было рядом. Теперь он сидел на его бедрах, спустив домашнюю рубашку с японскими тиграми до локтей так, что было видно острые ключицы и бледную грудь, усыпанную родинками. Вид его окончательно выбил воздух из легких. И, поняв это, Фишналлер просиял улыбкой — все такой же издевательски невинной, не подходящей ни рукам на груди, ни жадному блеску в глазах. Рудольф не успел ответить, хотя не очень-то к тому и стремился. В следующее же мгновение, откинув белесые мокрые пряди со лба, Фишналлер ладонями уперся ему в живот и невыносимо медленно задвигал бедрами. Рудольф вскрикнул. Жалобно, стыдливо. Вскрикнул, выгнул спину, до боли вцепился в цепочку наручников и тут же снова спрятал лицо, лишь бы не видеть, как поджимаются собственные пальцы на ногах, как начинают дрожать согнутые колени и как часто теперь вздымается грудь. Фишналлер задвигался быстрее, отрывистее, и сдерживать рвущиеся наружу звуки становилось все труднее. — Смотри. В волосы впились жесткой хваткой, вынуждая поднять голову. Рудольф послушался, но зажмурился так, что полетели искры перед глазами. Ему хотелось уступить — и Фишналлеру, и собственному желанию. Хотелось прекратить сдерживаться, хотелось кричать и подмахивать бедрами, но из ниоткуда взявшаяся гордость оказалась сильнее. И она только распалила то, что так неожиданно зажглось в Фишналлере при виде наручников. Быстрый, в чем-то даже аккуратный шлепок привел в чувство. Рудольф распахнул глаза, еще ощущая жар удара на щеке, и совсем постыдно заскулил, заметив на выглядывающем из-под спущенных шорт белье недвусмысленные пятна. Фишналлер вновь исчез, а когда появился, ни о какой гордости речи уже не шло. Изнывающее тело просило о большем, и только он мог это дать. Он быстрым движением стянул с Рудольфа шорты вместе с бельем, рывком раздвинул ему ноги и, звучно щелкнув латексной салфеткой, скрылся внизу, за высоко вскинутыми бедрами. И с тех пор Рудольф уже мало понимал, что происходит. Было хорошо — ужасно, до агонии, до судорог в каждой мышце и поволоки перед глазами. Как угодно хорошо. Так, как еще никогда не бывало. И мысль об этом была единственным, что хоть как-то уживалось рядом со срывающимися с губ стенаниями удовольствия и обжигающе грязным шепотом на ухо. Рудольф запомнил, с какой порывистостью срывал Фишналлер наручники с крепления, когда отворачивал его спиной — так, будто готов был разорвать их голыми руками. Запомнил, как звонко и больно опустилась его ладонь на ягодицу после, как воспламенилась кожа и засаднило горло. Запомнил, как раскаленный воздух прорезал звук его собственного имени. Запомнил, потому что никогда и никто его так не произносил. Фишналлер не отпускал его долго, вжавшись носом меж шеей и ключицей и обвив обеими руками. Тяжесть его тела на груди не давала дышать в нужном темпе, но Рудольф и не подумал пожаловаться. За каждую секунду, что подарил ему Фишналлер, он обязан был гораздо большим, чем терпением. — Руки не болят? — спросил он после, и нежность его голоса медом залила все укусы, царапины, синяки и припухшие следы шлепков. Рудольф что-то обессиленно вякнул в ответ. — Я принесу мазь, чтобы завтра не так все саднило, погоди… Время его отсутствия слилось в единую пустоту. В холодную, никчемную, иссушающую. А потом огонь его тела вернулся, и Рудольф вновь смог вдохнуть, пустым взором наблюдая за тем, с каким трепетом Фишналлер втирает мазь в запястья. И если в нем было еще хоть что-то, что не отдалось этому человеку всецело и безвозвратно, то сейчас оно скончалось. — Все хорошо? — тихо спросил Фишналлер, поцеловал его куда-то в мочку уха и, щелчком погасив свет, сытым котом улегся прямо под бок. — Да, — в тон ответил Рудольф, всматриваясь в отсветы его глаз. Все таких же холодных, тщательно скрывающих все, что могло выдать хоть каплю уязвимости. Фишналлер поколебался. Закусил губу, шумно выдохнул. Даже издал странный звук, но более так ничего и не произнес. Не решился. Как не решался сказать и многое, противореча всем тем установкам, коими пичкал Рудольфа с первого дня. Глупый сапожник без сапог. Впрочем, Рудольф вполне мог поделиться своими.