Дождь в июле

Он проснулся раньше. По привычке сел, сквозь мутную дымку всматриваясь в переплетения лозы на латунной сетке стены. Хотел было встать, в беспамятстве затолкать себя в душ и отключиться еще на пятнадцать минут, но туман рассеялся быстрее обычного. Фишналлер вспомнил. Рудольф мирно сопел в подушку, обняв ту руками, отчего спина его казалась еще шире. Многочисленные следы укусов, царапин и старых затянувшихся шрамов на лопатках только подбавляли ей мощи. Фишналлер, не сдержавшись, провел по особо крупным отметинам на плечах и кончиками пальцев спустился ниже, к едва прикрытой одеялом пояснице. Оба вчера столь вымотались, что о поиске одежды не шло и речи, но ни мысль об этом, ни вид Рудольфа не вызвали в Фишналлере и доли похоти или желания — того рода желания, что обуяло его вчера. Чувство, отыскавшееся в нем, было иного толка. То была наивная трепетность, нежность, и руки взялись за одеяло не чтобы сдернуть, а чтобы натянуть. После Фишналлер пригладил Рудольфу волосы — спутанные, похожие на воронье гнездо, в утренних лучах ставшие еще светлее. Поглядел, как сонно трепещут ресницы, как ничего не видящие глаза приоткрываются и бесцельно блуждают по комнате. Как изнутри подсвечивается их шоколадный цвет. Как веки снова смежаются, а сон продолжается. Фишналлер еще долго глядел на Рудольфа, не желая вырывать себя наружу, за границы вобравшего постель пузыря, в мир, где ему вновь придется столкнуться с тем, что он сам же и выстроил. Здесь еще не было упреков, здесь не было самокопаний и стыда нерешительности. Только чувство, признавать которое Фишналлер боялся более всего прочего. Он никогда не просил Марко остаться. Никогда не просил о том никого из тех, с кем делил увлечение до. Не хотел, не видел смысла и, пожалуй, даже брезговал. А теперь и взгляда не мог оторвать от мерно вздымающейся спины и все думал о том, до чего же правильно и уместно смотрится Рудольф тут, рядом. В месте, которое, быть может, вскоре Фишналлер станет называть не иначе как «наше». Он всегда думал, что то слово, так глупо гонимое с языка им теперь, не возникает так скоро. И дважды уже ошибся. В один раз — слишком сильно. Но во второй… Либо пелена уже успела застелить ему глаза и стереть все недочеты, либо и впрямь не было ничего из того, что тревожными звоночками раздавалось в голове раньше. Фишналлер последний раз коснулся спутанных волос, улыбнулся, ловя беззвучный вздох. Медленно сполз с кровати и тихо, ступая на одних лишь носочках, спустился по лестнице. Одна половина поднятой по пути одежды осталась на тахте, вторая — на крючке в ванной. Впервые за много лет беспамятство покинуло его в душе. По обыкновению воскресенья после сессий Фишналлер проводил так, как описал то вчера Рудольфу — в побеге от себя, от грязи, что липла к телу следом, от того психолога, нацелившего свою винтовку теперь, не найдя никого поблизости, ему меж глаз. Дело было не столько в интересах, сколько в осознании того, на основе чего они взялись, из чего черпали силы те до маниакального властные порывы, какое именно желание Фишналлер перекрывал всем этим, какой мыслью себя тешил. От чего отворачивался, в конце концов. В понедельник все выравнивалось. И у Фишналлера оставалась целая неделя, чтобы подготовиться к новому сражению. Теперь было иначе. На глубинном уровне иначе. Пусть стыд за столь неожиданный для обоих порыв еще кололся внутри, бежать уже не было желания. Напротив — хотелось перевести дыхание, обдумать. Последнее грозило аукнуться множеством нехорошего, но Фишналлер знал, что рано или поздно ему придется то сделать. Рудольф спустился по лестнице ровнехонько в тот момент, когда он выкладывал скрэмбл на тарелки. Еще сонный, с протяжной отметиной на щеке и сощуренными глазами он показался Фишналлеру еще краше, и губы сами расползлись в глупой улыбке, а щеки закололо румянцем. Залпом выпив половину сока из протянутого стакана, Рудольф тяжело опустился на стул. Фишналлер смущенно пододвинул ему тарелку и еще не скоро уселся рядом, наблюдая, как играет утренний свет на загорелой коже, как подсвечиваются сзади торчащие в разные стороны волосы. Наблюдая и чувствуя, как нарастает ухающее ощущение в груди. — Надо было разбудить меня раньше, — сказал Рудольф, закончив с добротной порцией комплиментов еде. — Да, прости. Помню, ты хотел посмотреть, как бездарно я ношусь с едой. Но… до обеда не так много, и я мог бы… мы могли бы… — Фишналлер осекся и зарделся еще больше. — Не смотри так. — Как? Рудольф недоуменно вскинул брови. Фишналлер шумно выдохнул, понимая, как глупо теперь пасовать перед ним. И после того, что было. И после того, чему он сам его научил. — Как я. Знаю, что ты хочешь сказать. — Я не собираюсь угадывать, если ты об этом. — Рудольф пространно повел головой. — Но не понимаю, что сложного в просьбе остаться подольше. — Я тоже. Фишналлер нервно усмехнулся и вскочил, подбирая опустевшие тарелки. Рудольф смерил его напускно суровым взглядом, дождался, пока прекратится грохот посудомойки, и с умным видом выдал: — Вероятно, это «сложно» равносильно тому, что было у меня парой недель назад. — Иногда меня раздражает, что ты стал таким осознанным, — полушутливо признался Фишналлер, забавно наморщив нос. Рудольф ответил тем же. — Сам виноват. Они обменялись неясными взглядами, и у Фишналлера не вышло удержаться, чтобы не поцеловать Рудольфа хотя бы в висок. А после он так и не смог оторваться, обеими руками оплетя широкие плечи. — Так ты… согласен? — спросил он в макушку, еще пахнущую отдушкой постельного белья. — Остаться, я имею в виду. — А похоже, что нет? Рудольф чуть вывернулся, насмешливо заглядывая ему в глаза. Фишналлер ненадолго стушевался, толкнул его подбородком и, стараясь игнорировать почти слезливый ком под кадыком, чересчур — и от того не менее искренне — радостно выдал: — В таком случае через полчаса жду тебя на диване с геймпадом в руках. Не хочу отходить от традиций, но… с радостью подкорректирую их под тебя. Голос на долю мгновения дал осечку. И все же Фишналлер увидел, что Рудольф понял. Понял, что говорил он не только о планах. Понял, что именно бушевало у него сейчас внутри. Понял, но тыкать носом в то не стал. Только тепло улыбнулся, кивнул и скрылся за дверью ванной. А Фишналлер так и остался посреди залитой солнцем квартиры с выпрыгивающим от предвкушения из груди сердцем и целым ворохом надежд. Он учил его играть в режим карьеры в «FIFA» — вторую после контурных карт любимую игру. И, пока Рудольф по началу путался в кнопках, не мог не думать о том, что однажды сказал практически стершийся из памяти знакомый из пансионата: в современном мире момент, когда человек учит партнера играть в любимую игру, равносилен кольцу в коробке. — Я не могу, — почти прорычал Рудольф, отбрасывая геймпад в сторону после нескольких прерванных голевых моментов. — Выслеживать базы было легче, чем по этому сраному мячу попасть. — Прошло всего полчаса, еще немного — и приноровишься, — ласково проговорил Фишналлер. — Ты уже запомнил, какая кнопка за что отвечает. Даже подкаты научился делать. Не бросай на полпути. Рудольфа это не убедило. Он все еще со жгучей ненавистью неудачливого новичка глядел в экран, где переминался с ноги на ногу скрупулезно созданный футболист, по удивительному стечению обстоятельств как две капли воды похожий на Фишналлера. Тот даже подумывал, не стоит ли в следующий раз подсунуть Рудольфу «Sims», раз его так затягивает подобное баловство. — Следующий матч с «Гертой», — нашелся наконец он, и вид его сделался по-лисьи хитрым. — И? — вскинул бровь Рудольф. — Это команда, в которую хотел попасть Марко. Фишналлер пожал плечами, мол, да не так уж и важно, и сделал вид, что собирается выключить приставку, когда Рудольф безапелляционным тоном отчеканил: — Давай этот твой джойстик. Он буквально выхватил его из рук и следующий час не отлипал от экрана и на секунду. Фишналлер не возражал — было прекрасное в том, как выглядел Рудольф: как блестели азартом его глаза и как напряженно дрожали губы, какой радостный вопль вырывался у него из груди, когда мяч, миновав противников, наконец залетал в сетку. Это растянулось до самого вечера. Они то менялись местами, поддерживая друг друга так, будто матчи были всамделишными, то брали паузу на перекусы, и тогда Фишналлер, краснея пуще раков, под внимательным взором возился на кухне, то просто болтали, улегшись на вместительном диване. И в каждую из этих минут Фишналлер был счастлив так, как не был очень и очень давно. Он забыл, что это не навсегда, что Рудольфу вскоре придется уйти, что квартира опустеет, что та тяжесть навалится вновь. Может, даже и не столько забыл, сколько надеялся на обратное. Потому что сегодня, в день, от первой до последней минуты проведенный вместе, понял, что хотел бы просыпаться и засыпать не один, хотел бы знать, погруженный в работу, что рядом есть тот, с кем ее можно будет обсудить, хотел бы продлить чувство щемящей нежности — такой несвойственной, но такой желанной, пришедшей на смену грубости и жесткости. Фишналлер нашел каждое из этих желаний и каждое признал, не в силах более отворачиваться от очевидного. Он влюбился — так споро и безоглядно, что впору должно было быть стыдно. Но не было. Не за это, по крайней мере. Стыдно было лишь за то, что ничего из того, то скопом пришло ему на ум, он так и не сумел облечь в слова. И еще более стыдно было потому, что сумел Рудольф. — Знаешь, — начал он, нервно постукивая ногтем по коробке китайской еды, заказанной на ужин, — я давно не… ну, не чувствовал себя так. Как дома. Не в смысле, что я теперь считаю твой дом своим, конечно… Он смущенно улыбнулся и сделал паузу. Фишналлер поджал губы. Он был бы рад назвать этот дом общим. Но и это не стал говорить. — В общем, я хотел сказать… спасибо, что попросил остаться. Я хоть вспомнил, что значит быть счастливым. Он снова улыбнулся, и скулы его покрыли красивые розоватые пятна. Фишналлер не смог не ответить тем же, костяшкой указательного пальца проведя по прямому углу меж ухом и челюстью. Внутри все затрепетало. — Я… — начал он, но быстро споткнулся. В голове крутилось лишь одно предложение, и слова в нем сливались в одну сплошную неразборчивую строчку: «тоже, тоже, тоже, тоже». Но продолжил Фишналлер совершенно иначе: — Не за что. Я буду рад, если ты будешь оставаться чаще. А еще рад, что ты теперь так свободно говоришь о своих чувствах. Ты очень изменился. Это… прекрасно. Даже если бы всего этого не произошло, я был бы счастлив знать, что твой мир теперь не серый. Он быстро поцеловал Рудольфа туда, где только что проводил костяшкой, и сделал вид, что собирался уложить голову на плечо, чтобы не было видно болезненного блеска в глазах и постыдных пятен на щеках. Рудольф заслуживал услышать то, что скрывалось за этими словами на самом деле. Заслуживал знать, что Фишналлер тоже впервые был счастлив. Это пришло из детства — неспособность говорить о таких банальных истинах. Любовь и трепет расценивались как слабость. Если проявлять их слишком охотно, будет худо. То же самое с грустью и отчаянием. Только веселость не была наказуема. Только открытость и жизнерадостность не аукались ехидными издевками. Только поверхностность поощрялась. И именно потому, наверное, Фишналлер так стремился изменить людей вокруг — потому что на собственном примере знал, что все, что вбили в него с пеленок, рано или поздно доводит до безумия. У этой медали была и обратная сторона: каждый раз, помогая кому-то меняться, Фишналлер еще больше укоренялся в мысли о том, что сам на то не способен, что так и останется гнить в болоте чаяний, недоступных его языку, но беспрерывно терзающих сердце. — В следующий раз, — заговорил Рудольф, приглаживая его по волосам, — приезжай ко мне, ладно? Да, место не самое престижное, да и квартирка маловата, но… Я буду рад, если ты погостишь хотя бы денек. Фишналлер приподнял голову, вглядываясь в его спокойное лицо. Рудольф одарил его беглой улыбкой и вернул взгляд в экран, где мелькал с трудом выбранный сериал. Он ничего более не добавил, будто ответ и не был ему важен, будто значение имели лишь сами слова. Некогда пустые и отрывистые, теперь они полнились тем, что было доступно Фишналлеру более всего прочего — упрятанным от посторонних глаз смыслом. Рудольф шутил, что у него есть «дар», и не сомневался, что истинный посыл дошел до Фишналлера в таком же виде, в каком и был заложен. Он не приглашал его к себе. Он говорил, что готов сделать Фишналлера частью своей жизни так же, как тот сегодня сделал его частью своей. Он признавал, что чувство, возникшее здесь, на этом самом диване, более чем взаимно. Он предупреждал, что расклад изменился. Фишналлер понял, что Рудольф не станет закрывать глаза на то, что многие годы игнорировали в нем другие. Он заметил ту маску радостного щенка, заметил и то, что было под ней. Понял, сколь сложной и кропотливой задачей будет отделение одного от другого. Но проходить мимо, бросив «спасибо» за непрошеную помощь, не собирался. И если в мире и было что-то, что можно было назвать истинными отношениями, то оно было именно этим — работой, взаимопомощью и, в конце, любовью.