Дождь в июле

До последней сентябрьской субботы у него оставалось еще одно дело. Вполовину уже выполненное, оно, впрочем, все же нуждалось в словесном подтверждении, но ни смущения, ни стыда, ни чего-либо другого в том же ключе Фишналлер по этому поводу не ощущал. О том, что такой день настанет, знали оба участника тех сумбурных встреч, некогда названных Рудольфом интрижкой. А потому не было ничего удивительного в том, что Марко, выслушав его торопливый монолог, только беззаботно кивнул и пригласил разделить с ним едва вытащенную из духовки шарлотку. И более никто к былому не возвращался. Кроме Рудольфа, пожалуй. Лицо его, только что, при встрече в пустом фойе университета, светившееся неуемной радостью, тут же ожесточилось, стоило войти в кабинет. Фишналлеру даже пришлось толкнуться плечом, чтобы он столь нагло не игнорировал приветливо протянутую руку Марко, отвлекшись якобы на перебирающую последние в этом семестре бумаги Лене. И пусть ладонь Рудольф после и пожал, но на сморщенный лимон стал походить еще больше. И недоумения это у всех вызывало не меньше, чем при обсуждении «Мартина Идена». — У вас что-то на работе случилось? — учтиво осведомилась Марта, и на лимон стал походить уже Герхард. — Я пока без работы, — отмахнулся Рудольф, одним лишь взглядом вытесняя Марко с любимого места — того, что с желтой подушкой. — А что тогда? — Марта, это невежливо, — одернул Герхард с еще более недовольным видом. — Вдруг что-то в личном плане. — Но… — Лучше скажите, — усмехнулся Марко, выглянув из-за плеча едва умостившегося посредине Фишналлера. — Иначе она не отстанет. Рудольф тяжело глядел на него с долю секунды, решая, издевка это или нет. Выбрал второе, если судить по разгладившемуся лбу. Фишналлер только неловко постучал ногтями по обложке книги, понимая, что разговор с Марко придется повторить и для прочих ушей. — Ничего не случилось, — все же ответил Рудольф и даже постарался натянуть какую-никакую улыбку, чтобы не звучало слишком жестко. Его определенно начинал нервировать такой дотошный интерес. — Знаете, я общался с вами куда меньше Фишналлера, — с умным видом начал Герхард, — но даже мне понятно, что это ваше «ничего» значит ровно противоположное. Он важно вздернул палец и обменялся нечитаемыми взглядами с Мартой. Фишналлер едва ли не присвистнул. Как мастерски Герхард переобулся — прямо-таки в воздухе. Рудольф рядом молча краснел. Раздражение его быстро переросло в смущение. Так, слабенькое, но скулы его уже отливали приятно знакомым оттенком, и Фишналлер еще нескоро заставил себя отвести от них взгляд. Захотелось опять, как и многие дни до этого, провести пальцем по рубленным линиям, почувствовать шершавость утренней щетины и прижаться поближе, к пылающему печным огнем телу. Переводя взгляд обратно на Марту с Герхардом, Фишналлер почувствовал характерный зуд в висках — на него сразу смотрели двое, причем до того внимательно, что делалось неуютно. Благо, что взгляды были не насмешливыми, а скорее… по-нежному снисходительными. — Я беру свои слова назад, Фиш, — подавив смешок, сказал Марко и вольготно устроился на своей части дивана. — Это общая проблема. — Какая? — в унисон переспросили Герхард с Мартой. Первый тут же горделиво выпрямился, явно довольный тем, что мысли их были схожи. Марко выдержал паузу и, сглотнув новый приступ смеха, переглянулся с Лене. Та ответила пространной улыбкой и, покинув удобное рабочее кресло, учительским тоном начала: — Это правда невежливо. Мы пришли сюда не за сплетнями, а ради Леру. — Да, мам, — тут же с напускной веселостью поддакнул Фишналлер, надеясь отвлечь остальных от столь не вовремя задетой темы. Ему бы еще пару недель, чтоб слова найти подходящие… Черт, хоть что-то не изменилось — красноречие продолжало покидать его, стоило подумать о Рудольфе. Но пауза затянулась. Кажется, та глупая попытка Марты разрядить обстановку пришлась всем по вкусу даже больше сюжета. И пусть Рудольф уже не морщился от вида Марко, то ли успокоенный, то ли просто пораженный его искренней приветливостью, тема эта не отпускала охочее до подробностей женское сознание. Фишналлеру пришлось пойти на попятную. Да и глупо было утаивать столь очевидную истину и прятаться по углам, как дети малые. Может, в подростковом возрасте такая тайна и взбудоражила бы его, но ныне… Ему не хотелось смущать ни себя, ни тем более Рудольфа. На таком этапе забыться и взять друг друга за руку — дело плевое. И лучше уж прямо сказать, чем потом блеять оправдания. — Ладно. Марко прав, — кивнул Фишналлер, звучно хлопая себя по колену. — Я не то чтобы хотел выносить это отдельной новостью, но придется, чтобы вопросов не возникало. Мы встречаемся. Я и Рудольф. Можно без аплодисментов. Он коротко прочистил горло и глянул сразу на всех — умение, приобретенное им в первые годы учительства. Лене качнула головой, мол, открытие-то какое, и вернулась к книге. Герхард застыл, забавно исказившись в лице. Рудольф покраснел чуть сильнее, но в целом привычно сурового вида не растерял. И только Марко остался донельзя доволен. — Я, кстати, первым догадался, — важно отметил он. Только после Фишналлер поглядел в умышленно проигнорированную сторону, сталкиваясь с шокированным взглядом Марты. Едва он успел вымолвить хоть слово, как она с видом до глубины души оскорбленной женщины встала и порывисто вышла из кабинета. — Иди, — тут же приказала Лене, отобрав у отвисшего Герхарда бутылку. — Что?.. Куда? — Он недоуменно поморщился. — Да, Герхард, — настоял Фишналлер. — Иди. Если дама расстроена, ее нужно утешить. Это хороший момент, без шуток. Разрешаю тебе даже покрыть меня последними словами, лишь бы ей стало легче. Он подбадривающе ему улыбнулся и тут же, не сдержавшись, рассмеялся, когда Марко вскочил и, бормоча что-то про благородную роль свахи, стал выталкивать Герхарда за дверь. А после краем глаза отметил, что и Рудольф тоже улыбнулся — быстро, скомкано, будто запретил себе улыбаться из-за Марко. Но все же это чего-то, но стоило. — Надеюсь, ты не против, — мягко проговорил Фишналлер, обращаясь к Рудольфу. Тот только махнул рукой и поднялся за пивом. — Я, честно сказать, думала, что первым вскроетесь вы, — проговорила Лене. — На правах старшего. — Кто болтать больше любит, тот пусть и отдувается. Фишналлер обижено фыркнул, пихнул его коленом, но тут же не смог сдержать новой улыбки. Ему нравилось, как порою язвит Рудольф — по-доброму, даже когда злится. А еще он не мог игнорировать того облегчения, что испытал после этого сумбурного признания. Облегчение, вместе с которым вернулось то самое тянущее и ухающее чувство в груди. Пожалуй, все же это значило много больше, чем просто раз и навсегда отвадить от себя Марту или отбросить таинственность. Впервые Фишналлер вслух проговорил то, что многие-многие годы не соскальзывало у него с языка и даже не крутилось в голове. Он окончательно признался сам себе, что у него отношения. Нормальные. Не «либеральная муть», как говорил Рудольф. Не интрижка. Не лишенные емкого названия пространные встречи. Обычные человеческие отношения — такие, о каких пишут книги и снимают фильмы. Впрочем, была у него и еще одна новость, нуждающаяся в озвучивании. И придерживать ее до прихода Марты Фишналлер не стал — решил, что слишком уж удачно совпали шок и суть. У нее будет время позлиться на него вдали, не мозоля глаза. А позже Герхард, если не идиот, выправит всю неловкость. — Следующие недели две без меня, ладно? — начал Фишналлер, когда Марко, крикнув что-то вдогонку Герхарду, захлопнул дверь. — Мне нужно съездить в Мюнхен по делам. Лене кивнула, а Марко тут же взял на себя заботу о Хатшепсут, пообещав не устраивать чересчур громких вечеринок и поливать цветы. Один Рудольф хмуро стал глядеть Фишналлеру меж бровей. И продолжалось то до тех пор, пока расфасованные по разным углам книги не отсчитали последнюю страницу. Вернувшаяся Марта до последнего делала вид, что диван в самом деле вполовину пуст, а Герхард активней прочего хлебал пиво — настолько, что Лене в какой-то момент пришлось наложить эмбарго на ящик. И если бы не непосредственность Марко, встреча эта грозила бы обернуться полнейшей катастрофой. — Молча пойдем до метро? — спросил Фишналлер, вместе с Рудольфом спускаясь по лестнице. Нечитаемый, но одновременно с тем крайне нехороший взгляд его сверлил теперь висок. Молчание и впрямь затянулось. Лишь на улице, поняв, что никаких попыток заговорить Фишналлер предпринимать не будет, Рудольф сделал то сам: — Забыл сказать или не захотел? Они остановились чуть поодаль от университетских ворот, там, где сумрак ночи накладывался на отбрасываемую фонарем тень монумента Гумбольдта, укрывающего от ветра. Фишналлер мялся с долю минуты. — Не знаю. Больше второе, наверное, — признался он и еще немного помолчал. — Я думал, что, если не сказать никому, это как будто и не правда вовсе. — Но им сказал. — Это не то. Тебе пришлось бы сказать о причине, а не просто фактом выдать. Фишналлер пространно повел головой и сквозь полутьму вгляделся в напряженное лицо Рудольфа. Ему было обидно. Так, может, немного, но ощутимо — как бывает обидно наткнуться на безразличие посреди воодушевленной речи. И если до этой детали Фишналлер собирался мягко уйти от темы, то после… В конце концов с ним случилось то, чего он опасался больше былых неудач — чувства и боль другого человека стали для него если не важнее, то равносильны собственным. — Помнишь разговор с отцом? — сдался Фишналлер, и от глаз его не укрылось, как на мгновение дрогнули губы Рудольфа. И следом щеки обдало приятным жаром. Обоим день запомнился вовсе не ссорой в галерее. — Мне нужно съездить к маме. Я бы заупрямился — после того, что сделал отец, но… Я каждый год навещаю ее в октябре. Низко будет пропускать такую дату из-за одного мудака. Он тяжело вздохнул и перекатился с пятки на носок, стараясь отвлечься на все, что могло бы вытащить его из пучины накатывающей злости. Вслушался в доносимые ветром разговоры и сигналы машин. Внимательно, почти жадно вгляделся в залитые фонарным светом кроны лип. Сосредоточился на пробирающемся за высокий ворот свитера морозе, на перекатах костяшек на в раздумьях шевелящейся руке Рудольфа. Фишналлер знал, что хотел услышать. Точнее… знал, что хотела услышать та далекая, взращенная с пеленок и упрятанная подальше его травмированная часть. Знал то ощущение, поселившееся в нем с первой встречи с Рудольфом. И желание то тоже знал. Просто все скопом знания эти долгое время заталкивались так глубоко и безапелляционно, что о существовании их успелось забыться. Фишналлер обожал все контролировать, обожал смотреть на кого-то сверху — этого у него было не отнять по праву рождения. Но временами даже таким людям хочется, чтобы их взяли за руку и повели туда, куда велено. И именно поэтому, наверное, увлечение Фишналлера никогда не имело долговременную основу — ему ужасно хотелось хоть немного побыть слабым. Довериться кому-то настолько, чтобы позволить себе осознанно отойти на второй план. Он не знал, понял ли то Рудольф в полной мере, хотя подозрения о зарождающемся «даре» его, в самом деле бывшим не более чем эмпатией с наблюдательностью, посещали Фишналлера уже давно. Даже если не понял, словами своими попал прицельно в точку — в то, что так хотел услышать Фишналлер. — Хочешь, я съезжу с тобой? — предложил Рудольф, одними лишь пальцами подцепляя его руку. — Тебе надо готовиться к работе, — уклончиво ответил Фишналлер, хотя по лицу его с самого начала читался ответ. — Я все сдал. Теперь просто жду, когда вакансия откроется. Так что… Рудольф не стал заканчивать, смерив его многозначительным взглядом. Фишналлер вида ради подумал еще немного, и возглас согласия наконец сорвался с его языка, в следующее мгновение запечатанный на губах. Ликующее нутро одарило его волной жара. Фишналлер обвил Рудольфа руками и, уложив ему голову на ключицы, еще долго так стоял, укрытый монументом родного института. И была некоторая ирония в том, что чувство, ныне обуявшее его целиком, зародилось в паре десятков метров отсюда — у сияющей лестницы государственной оперы.