Дождь в июле

— Тебе там не понравится. Кажется, он говорил эту фразу уже раз эдак десятый. И каждый из них случался меж нервных затягов и ругани на соседнее купе. Уставший убеждать его в обратном Рудольф только махнул рукой и продолжил глядеть в окно, на выросшие вдали горы. В самом деле Фишналлер думал, что путь пройдет хуже — он перенервничает, начнет язвить и раздражаться, в порыве ухудшить жизнь всем вокруг обидит Рудольфа. Обошлось. Чудом ли, выдержкой — Фишналлер не знал. Пару раз он прикрикнул на проводницу и сходил вычитать лекцию разбушевавшимся в курилке подросткам, но в остальном порывов не возникало. Рудольф поступил удивительно мудро, в первый же час поездки уговорив его прочитать лекцию о Нероне. И Фишналлер бы даже рассердился за столь подлую манипуляцию его страстью, однако вскоре заметил, что слушал Рудольф с неподдельным интересом. А это всегда действовало на него как мята на кота. Он отвлекся. Не накручивал себя с первой минуты, чтобы к последней превратиться в единый клубок нервов. А после до самого Мюнхена забыл, отчего вообще должен то делать. После лекции Рудольф занял его чаем и рассказом о работе — той, что еще предстояла, и той, что осталась далеко позади. И Фишналлер не мог не восхититься тем, с какой легкостью теперь делится он деталями, как красочно строит предложения, с каким трепетом смотрит, ожидая реакции. В этом они тоже были похожи — как бутон цветка раскрывались, стоило кому-то начать искренне вникать в суть. И если Фишналлер то прятал, проглатывая обиду на неблагодарных слушателей, то Рудольф закрывался и зарекался что-либо вообще говорить. Расклад изменился с объявлением следующей станции. До нее оставалось с час, если не меньше, но это не спасло припрятанную в карман пальто пачку сигарет от участи превратиться в одно большое кладбище бычков. Фишналлер курил так много и часто, что поезд преобразился в свою древнюю копию — чадил активно выдыхаемым им в окошко дымом. И пусть и Рудольф, и проводница просили Фишналлера иметь совесть и дислоцироваться в курилку, ситуацию то не изменило. — Такими темпами к концу недели мы поедем не в Берлин, а в онкодиспансер, — говорил Рудольф, наблюдая за тщетными попытками Фишналлера отыскать запропастившуюся пачку. Он точно помнил, что оставлял ее на сиденье, когда отходил в уборную. — Всяко лучше, чем с идиотом в одном доме, — отмахнулся он. — И отдай сигареты. — Я думал, ты снял гостиницу. И нет у меня никаких сигарет. — Я хотел, но… Он доконает меня, если я не погощу хотя бы день-два. И сигареты у тебя, Рудольф, я не глупый. Не могли же они просто исчезнуть. Фишналлер смерил его строгим взглядом. Легкие и горло уже стягивала знакомая тяжесть, но руки все чесались выкурить хоть одну сигарету. Может, полторы… Две — максимум. — А остальные дни что? — удивился Рудольф. — И если у меня, то отбери. — Это нечестно! Ты как колосс, я же даже тебя с места сдвинуть не смогу. — Фишналлер совсем по-детски притопнул ногой. — Рудольф… Пришлось менять тактику. Фишналлер выгнул брови, убавил громкость голоса и сделался похожим на кота. А после, чтобы усилить эффект, совсем скромно уселся рядом и ткнулся носом в щеку. Рудольф, однако, только отфыркнулся и вполне резонно заявил: — Я не буду с тобой целоваться, ты похож на пепельницу. Фишналлер цыкнул и сел нормально, вольготно закинув ноги на стоящий под столом чемодан. Да, ему и впрямь не мешало почистить зубы и освежить парфюм. Даже ментоловая кнопка в сигаретах мало спасала от характерного запаха. — Я не знаю, что в остальные, — сказал Фишналлер. — Погуляем, наверное. Покажу места былой славы. Сходим в пару музеев. Придумаю на ходу. Ты же знаешь, я умею. А сейчас голова пухнет. И от отсутствия сигарет в том числе! Он локтем ткнул Рудольфа по бедру и тут же взвизгнул — ощущение было такое, будто зарядил по металлическому кубу. Рудольф только хмыкнул: — Я их все равно не отдам. — Значит, они все же у тебя! — Не могли же они просто исчезнуть. Он рассмеялся, уворачиваясь от нового тычка. Фишналлер не мог не улыбнуться в ответ — так уютно и искренне выглядел Рудольф в то мгновение. И пусть дом в самом деле был в сотнях километров от этого места, именно дома Фишналлер себя и ощутил. Сигареты ему не вернули и на станции, а затем силком оттащили при попытке купить новые в закутке магазинчика. Фишналлер быстро понял, что рыпаться не имеет смысла — сразу после того, как очередной рывок за руку познакомил его со всеми прелестями растяжения и посулил ближнее знакомство с асфальтом. — То, что ты сильнее, не делает тебя главным, — бурчал Фишналлер, усаживаясь в такси. — А я себя таким и не назначал, — справедливо отметил Рудольф. — Это ты вечно командуешь. Фишналлер только фыркнул, удобства ради поерзал и обратил взгляд в окно, где на смену станции пришли знакомые улицы. Он не любил бывать в Мюнхене. Каждая такая поездка оборачивалась сразу двумя неприятностями: соседством с отцом и настырными воспоминаниями о матери. Как историк, Фишналлер понимал, отчего ему необходимо тщательно и трепетно хранить каждое из них, но как человек… Ему невыносимо трудно было не отворачиваться, не бежать от этой травмы. То было бы настоящим преступлением — хоть кто-то в семье должен был сохранить память об этой прекрасной женщине, единственной, чьего света сполна хватало на ныне угрюмый серый дом. Каждый раз, видя его высокую и широкую, как у музея, лестницу, Фишналлер неминуемо вспоминал, как глядел на блестящую в октябрьском холодном солнце крышку гроба, как, не сгибая коленей, брел до машины и как стоял под промозглым ветром посреди кладбища с зажатой в трясущемся кулаке горсткой промерзлой земли. Блейк тогда сказал ему, что вскоре это пройдет — опустошение, что сковывало ему каждый дюйм тела, боль, что сворачивала внутренности в один тугой узел. Сказал, что место это станет светлым, если подождать, если приложить усилия. Фишналлер не поверил. Могла ли россыпь могильных плит и крестов сделаться светлой? Лишь со временем он понял, что значили те слова. На третий или, быть может, четвертый год, когда наконец перестал плакать, усевшись на одно колено перед взмывшей вверх гранитной скалой. И особенно понял теперь, осознав, что никогда более ее там не увидит. Пустота места, где стоял памятник, осталась зияющей дырой. И в памяти, и на деле. И все же было нечто… особенное в том, как выглядел теперь ставший родным участок. Две могилы, разделенные еще не поросшей травой землей, давали надежду — глупую, наивную, — что человек, место которому предназначалось посредине, еще жив. Она всегда хотела упокоиться рядом с родителями. С того дня, как бабушка умерла от инсульта, Фишналлер знал это лучше, чем таблицу умножения или алфавит. Знал так же хорошо, как и недовольство отца. Для него не было семьи по ту сторону. Для него всегда были только Аденауэры с их готическим склепом за коваными тяжелыми воротами, поросшими глицинией. Фишналлер не стал разговаривать с Блейком. Лишь сунул ему вещи, подождал, пока он обменяется любезностями с Рудольфом, и отрывистым шагом двинулся по знакомой тропинке, укрытой ветвями орешника. Ее он тоже хорошо знал. Близость кладбища делала его хорошим местом для прогулки. Порою даже Фишналлер предпочитал ее шкафам. И ныне он уже не помнил, отчего то переменилось. Может, потому что он выучил расположение всех могил и неминуемо заскучал. Может, потому что на кладбище отец находил его в два счета. — Мрачное место, — прокомментировал Рудольф, когда за спиной скрипнули несмазанные петли ворот. Фишналлер усмехнулся. Мрачное — неподходящее определение. Света здесь было достаточно, пусть раскидистая крона толстого дерева у дальнего угла и укрывала тенью добрую часть территории. Были даже краски — розовые кусты, отделяющие старые могилы, глициния и всполохи гвоздик. Так что место это не было мрачным. Оно было давящим. Как газ. Невидимой лапой оно впивалось в шею, высасывало силы и заполняло легкие ядом. И сейчас, стоя посреди аккуратной дорожки, Фишналлер не понимал, отчего так любил это место в детстве. Импульс, прошедшийся по телу следом, показался издевкой. Фишналлеру вдруг захотелось… спросить. Спросить у Рудольфа. У человека, с несколько месяцев назад неспособного разобраться в собственных эмоциях. Спросить в искренней надежде на то, что он сумеет подобрать верное определение. Может… даже догадаться. Но Фишналлер промолчал. Пусть в голове уже выстроился нужный порядок слов, на язык не сорвалось ни одно из них. Он решил, что лучше просто отбросить эту мысль. И все равно Рудольф что-то заметил. Он ничего не сказал, только взял его за руку, и прочный жар его кожи ненадолго, но придал Фишналлеру сил. Он встрепенулся, отыскал глазами лишнее пятно средь до боли знакомого пейзажа, и захрустел щебенкой. Он знал место, где она теперь лежала. Знал с того единственного доверительного разговора, что случился у него с отцом много лет назад, когда он в очередной раз нашел его здесь, среди осыпающихся от старости могил и вереска. Фишналлеру тогда было не больше десяти. Может, даже меньше. Он снова сбежал, не в силах выносить и звука подъезжающей машины, спрятался в вакууме птичьего щебета, шелеста травы и пряного запаха цветов. Долго бродил, сжимая кулаки в еще непонятном, но уже родном приступе гнева, пока не вышел на поросшую дорожку к склепу. Тот гранитной глыбой возвышался над пустынным пейзажем, и только ворона, усевшаяся на шпиль, нарушала новый виток тишины. Это место отличалось от всего, что было вокруг. Газ в нем будто расступался, и лишь вихры его клубились по углам. Лапа на шее исчезала. Плотная тень дерева нагоняла сумрак. Даже сверчки отказывались играть свою мелодию. Фишналлер пришел в восторг. Не по годам осознанный, глубокий восторг, свойственный, пожалуй, только старикам. Нечто внутри него, располагающееся так далеко, что отыскать не вышло и до сих пор, ликовало — пазл, что каждому человеку предстояло собирать всю жизнь, обзавелся новой деталью. Он понял, что это место ему родное. И мысль об этом не оставляла его даже после всех ссор с отцом. Он не слышал тогда его шагов. Отец появился будто из ниоткуда: высокая фигура его возникла среди травы, и сумрак услужливо расступился, впуская новую тень. Фишналлер дернулся, смерил его недовольным взглядом и принялся делать вид, что смахивает пыль с ботинок. Раздражение быстро сменилось удивлением, когда отец сел рядом, прямо на пропыленную низкую лестницу склепа, не жалея ни дорогих брюк, ни отброшенного в сторону пиджака. Фишналлер даже не цыкнул, когда ему уложили руку на плечо. Не возразил, когда притянули поближе. Он помнил, что пах отец в тот день табаком и автомобильными выхлопами и что это понравилось ему много больше, чем его обычный удушливый сандаловый парфюм. То был запах человека уставшего, человека измотанного, и это впервые сделало его живым в глазах сына. И это, и то, как долго он молчал, удерживая его за плечо. Молчать в семье было не принято. И всякая тишина значила много больше слов. — Нравится? — спросил тогда Аденауэр, острым подбородком указав на заросли вокруг. Фишналлер без промедления кивнул. — Мне тоже. Не расчищай тут ничего, когда придет время. Пусть будет дико, но по-своему. — Что значит — когда придет время? — Когда ты будешь бежать сюда ко мне, а не от меня. Аденауэр слабо улыбнулся и аккуратно потрепал его по всклоченным белесым волосам. Фишналлер нахмурился и, ерзая, приник еще ближе к отцу. Глазам стало горячо. К запаху табака прибавилась отдушка наспех выпитого виски. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — заявил Фишналлер, отыскивая в полутьме стальные глаза отца. — Еще бы. Обратное разбило бы мне сердце. Он усмехнулся и снова погладил его по голове. И впервые голос его звучал так, как хотелось Фишналлеру — искренне, тепло, по-человечески. Впервые он и впрямь ощутил себя рядом с родителем, а не с начальником. И еще больше укрепился в страхе его потерять. — Я не умру, Николаус. Может, тело мое и истлеет, но вот тут, — отец легко коснулся его виска и перенес руку к груди, — и вот здесь я буду всегда. Если ты того захочешь. Он вновь улыбнулся, и Фишналлеру показалось, что глаза его сверкнули надеждой. Отец хотел услышать, что он и впрямь захотел бы. Быть может, услышать и то, что никогда не говорили они друг другу, что лишь единожды сказал Аденауэр своей жене. Что, вероятно, приходило ему на ум всякий раз, когда он видел ее или сына. Тогда Фишналлеру так казалось. Но с тех пор утекло слишком много воды. И он бы уже даже и не вспомнил, что некогда собственное имя не откликалось в нем невероятной злобой. — Я нашел это место примерно в твоем возрасте. Тоже сбежал от родителей, — заговорил отец, когда тишина снова принялась пульсировать в висках, и взгляд его быстро отыскал вдали, среди зарослей, два мраморных камня. — Я был слишком слаб, чтобы открыть дверь склепа, и знаешь… было в этом что-то особенное. Многозначительное. Или мне приятно так думать. Я решил, что, раз не могу попасть в склеп, то оно мне и не надо. Решил, что такова судьба — всегда быть подле великих нашей семьи. В тишине и сумраке, а не там, под светом и красками. Фишналлер задумался и еще долго молчал, вглядываясь в каждый разросшийся куст, в каждую стену травянистого замка. Молчал и думал о том, что отныне все изменится, что отец навсегда останется таким, каким был на пыльных ступенях склепа. Маленькая наивная детская надежда. — Я тоже здесь буду? — спросил Фишналлер после, доверчиво заглядывая отцу в глаза. Тот улыбнулся — все той же незнакомой, но многие годы желанной улыбкой. — Как пожелаешь, — сказал он тепло. — Но я буду рад, если кто-нибудь много-много лет спустя, найдя эту дорожку в бегстве от родителей, увидит нас вместе. Всех нас. Может, он не заметит, а может, пусть на секунду, но восхитится единением. Улыбка еще недолго играла на его губах, а после ее сменила усмешка. Аденауэр качнул головой, неловко поднялся и заявил: — Твоя мама убьет меня, узнай, какие беседы я здесь веду. — Я не расскажу ей, — тут же пообещал Фишналлер, со всей серьезностью протягивая отцу мизинец — как клятву. Аденауэр тут же переменился в лице. Тогда Фишналлеру показалось, что у него дрогнули губы, но сейчас он думал, что это попытка его обелить. Отец сглотнул, натянул кривоватую улыбку и аккуратно сжал его мизинец своим. И все же глаза его блестели так, как делали то минутою ранее. Фишналлер довольно кивнул, вскочил с места и, быстро толкнувшись в объятиях, рванул на уже знакомую дорожку. А отец, поколебавшись, сумел крикнуть ему вслед только одно, и голос его лишь на мгновение дрогнул: — Не убегай далеко, Никки. Там плющ. И Фишналлер знал, пусть теперь и гнал от себя это знание, что в словах этих был иной смысл. Тот, что в полной мере не был доступен ни ему, ни отцу. А потому тогда замер, вглядываясь в далекое бледное лицо, перекошенное гримасой необъяснимой боли, и шепотом проговорил ответ на так не услышанную фразу: — Я тебя тоже. Вот чем было это место — вспыхнувшей надеждой, погасшей в буре безразличия и обид. Здесь еще, казалось, оставались следы детских ног, а на ступенях была стерта пыль. Конечно, первое было лишь вымыслом, а вторые протерли при перезахоронении, но это на секунду, но вдохнуло в Фишналлера отголосок былых чувств. Он рассказал Рудольфу. Не смог утаить, хоть и опустил детали. Это было порывом — таким же, какой много лет назад обуял отца, споткнувшегося лишь под конец. А Фишналлер не хотел быть на него похожим, пусть вся жизнь вела его к обратному. И он надеялся, что рано или поздно скажет то, чего всегда желал, но так никогда и не услышал сам. И первым шагом на пути к этому было хотя бы попытаться открыться. Рудольф молча покивал и притянул его за плечи. Какие выводы он сделал, Фишналлер не знал. Впрочем, ему хватило и обыкновенного тепла, а «дар» здесь становился для него недоступен. Привычный сумрак прорезал крохотный столб света: белый мрамор, прошитый золотыми прожилками, стремился к скрытому ветвями солнцу. Фишналлер в ярости дернулся, но тут же ощутил, как колени подкашиваются от удивления. Вся земля вокруг новоявленного памятника была усажена эдельвейсами. Живыми, свежими, до одури пахнущими. Родными. С детства он видел их везде — в виде брошей, на кольцах, в серьгах, на подоконнике и в вазах. Знал, что для матери нет цветка любимее. Каждый октябрь приносил его на старое кладбище. И по сей день искренне считал, что деталь эта доступна одному лишь ему. Отец был слишком слеп, чтобы заметить. Ему было плевать, что нравилось матери, чего она желала. Иначе бы Фишналлер здесь не стоял. Сомнений в этом не было. И все же цветы были здесь — рассаженные аккуратно и кончающиеся ровно там, где… — Где будет его могила, — закончил Фишналлер шепотом. — Что? — удивился Рудольф, отрывая взгляд от золотой надписи на памятнике. — Он перенес ее, чтобы… — Фишналлер закачал головой, пораженный столь очевидной догадкой. — Самовлюбленный ублюдок. Доселе ему казалось, что отец поступил так вредности ради — выйдя за него, мать стала семьей, а значит лежать ей полагалось здесь, рядом со всеми, кто разделил столь неприглядную участь. Но в самом деле все было хуже. Аденауэр сделал это, чтобы воссоздать давнюю мечту об общем месте. Мечту, некогда казавшуюся Фишналлеру благородной. А ныне — оголяющей всю мерзость человека, по злой иронии звавшегося его отцом. — Ты поэтому используешь это имя? Из размышлений вырвал голос Рудольфа. Фишналлер недоуменно вскинул голову. — Алисия Фишналлер, — прочли ему с мрамора. — Ты взял ее фамилию? — Нет. Она моя по праву рождения. Он шевельнул желваками. Это тоже ушло корнями далеко в прошлое — в такое же лживое, как и все прочее в этой семье. На фамилии настоял отец. Давно, задолго до рождения Фишналлера, он сказал тогда еще невесте, что хочет, чтобы этот порочный круг разорвался, чтобы хоть над кем-то из семьи не довлела ответственность династии. Но это было до того, как он стал прямым ее продолжением — суровым и черствым, как полагалось всем Аденауэрам, похожим на ледяную глыбу. Фишналлер уселся прямо на землю, кончиками пальцев беспрерывно касаясь шероховатых лепестков. И холод их так не сочетался с тем, что помнил он о матери. Как и она сама не сочеталась со всем тем, что собою являл отец. С детства их союз казался Фишналлеру странным: он холоден и строг, она — бушующее пламя. Кто-то из них неминуемо должен был пострадать от такого соседства, но долгие годы оно приносило лишь… счастье. По крайней мере, так говорила мама. И у Фишналлера не было причин ей не верить. До некоторых пор. Рудольф опустился рядом и долго молчал, прежде чем привлечь его за голову к себе. Фишналлер не сопротивлялся, послушно устроился у него на плече и подернутым поволокой слез взглядом уставился на тусклые переливы золота. Он уже не скорбел, не бился в истерике, растянувшейся на многие годы. И чувства его были далеки от сожаления. Теперь, столько времени спустя, осталась лишь светлая грусть — такая, какую, пожалуй, и желала бы ему мама, существуй загробный мир. Было и другое — въедливая мысль, встающая комом в горле. Фишналлеру хотелось узнать, что сказала бы она о Рудольфе, об их забавной истории, увидеть, как улыбалась бы, выслушивая о попытках сына вытянуть его в реальность. Как украдкой покачал бы головой, прекрасно зная, отчего так случилось — отчего Фишналлер не смог пройти мимо. Отчего из всех его проектов именно этот запал в сердце. Алисия тоже так поступала. Не могла бросить кого-то, пусть даже кто-то этот был совершенным незнакомцем. С самого детства брала сына в благотворительные столовые. Помогала детдомам. Пыталась делать хоть что-то, чтобы свалившийся на нее груз финансов мужа стал хоть чуточку легче. Она привыкла к иной жизни, к иному окружению — к далеким альпийским деревням, где все если не родня, то друзья. И еще долго не могла осознать, что в больших городах люди друг другу звери. — Почему она умерла? — тихо спросил Рудольф, и мозолистый палец его обвел полосу шрама. Фишналлер долго ничего не отвечал. Он знал точную причину, но пути к ней с годами менялись. В том суде, что собрался у него внутри со дня похорон, было выдвинуто слишком много обвинений. — Заражение крови, вызванное смертью плода, — сказал наконец Фишналлер, и перед глазами как наяву встало заключение. — Слишком поздно узнали. — Она была… беременна? Рудольф сочувствующе вскинул брови и сильнее сжал его ладонь. Фишналлер невесело усмехнулся. Он говорил, что это опасная затея — в таком возрасте лучше не стоит, всегда есть риски не столько для ребенка, сколько для матери. Но ей было все равно. И ныне Фишналлер думал, что из-за отца — к тому моменту он уже знал, что империя его падет прахом, если не обзавестись более покладистым наследником. Он наверняка надавил на Алисию. Наверняка довел ее своими планами до того, что каждый миг беременности превратился для нее в сущий ад. И это было вторым из обвинений. Первым, так и не сошедшим с языка, было осуждение себя. Фишналлер выбрал слишком дерьмовый день, чтобы поспорить с матерью о своей тогдашней девушке. Чтобы попытаться доказать — и себе в первую очередь, — что у них все серьезно, что недалек миг, когда ему придется положить старенькое мамино кольцо в коробку и слетать с ним куда-нибудь на Багамы для лучшего вида. О, Алисия всегда была против его выбора. Она с самого начала поняла, к чему все идет, но слишком хорошо знала, сколь слепы влюбленные, чтобы перечить. И только под конец, когда изнеможение Фишналлера стало слишком очевидно, попыталась вмешаться. И до сих пор он думал, что это ее и убило — то, как он повел себя в тот день, то, на кого стал похож. Он так бежал от правды, что не заметил, как уперся в нее лбом. В день, когда они с матерью виделись последний раз, Фишналлер в точности походил на отца. — Я просил, чтобы сделали две могилы, — проговорил Фишналлер тихо. — Для ребенка и для нее. Отец сказал, что это глупая затея. Ребенка еще даже не было. Его нельзя было считать… человеком. Рудольф что-то беззвучно пробормотал. Фишналлер не стал переспрашивать, только смежил веки и крепче прижался к нему — к единственному теплому здесь, среди мрачного холода поросшего травой фамильного склепа. Это было как в тот день — единственный день, когда отец стался человеком. И даже подступившие слезы показались Фишналлеру знакомыми. Он не заплакал. Решил, что будет слишком позорно. Понял, что в этом нет смысла. Рудольф не обернется бесчувственным камнем, когда шагнет под солнце, не станет тем, что Фишналлер так отчаянно пытался сломать, чтобы добраться до сути. С ним сработало. И именно это, пожалуй… — Я люблю тебя, — выдал Фишналлер быстрее, чем эту мысль опередила другая, куда более скверная. Рудольф запнулся на вдохе. — Что? — Скажу сейчас, пока смелый, потому что потом могу не признаться. И не смотри так. Я такие вещи говорить не привык. Фишналлер судорожно передернул плечами и, игнорируя прошившую тело дрожь, стал мелкими пучками вырывать траву из земли, как делал то в детстве, усевшись у какой-нибудь рассыпающейся могилы и игнорируя лекции вновь нашедшего его отца. Он не видел, но знал, как переменилось лицо Рудольфа. Сначала он удивился, после смутился настолько, что порозовел до самых кончиков ушей, а затем перешел на стадию недоверия. — Если это новая попытка вернуть сигареты… — попытался отшутиться он, и Фишналлеру захотелось хлопнуть его по лицу. — Слушай, забудь, — затараторил он, размазывая меж пальцев зеленоватый сок. — Зря ляпнул. Еще рано и все такое. Года через три напьюсь и снова скажу. Воцарилась неловкая пауза. Фишналлер разглядывал порез — дернул не ту траву и рассек подушечку пальца. Рудольф молча сверлил ему затылок, а лицо его все ярче и ярче заходилось румянцем. Они оба еще не доросли до таких разговоров. Но пускать его на самотек было по-детски — а именно так и собирался поступить Фишналлер. — Во-первых, я польщен, что ты даешь нашим отношениям такой срок, — заговорил Рудольф ласково, и рука его приятной тяжестью легла на плечо. Фишналлер инстинктивно уложил поверх нее ладонь. — Во-вторых… не рано. Люди порою женятся через неделю после встречи. И за эти месяцы мы познакомились лучше, чем некоторые знакомятся за годы. В-третьих, место ты, конечно, выбрал неординарное. Рудольф ответил на его улыбку и коротко, подхватив за запястье, приложился губами к тыльной стороне ладони. Фишналлер потупился. Ему все еще до одури хотелось сбежать от этой беседы, но знакомая резь во всем теле не дала сделать этого столь поспешно. — Это мое любимое место в этом чертовом доме, чтоб ты знал, — проговорил он с напускной веселостью и медленно поднялся. — Идем. Он ушел вперед, ловко лавируя меж тяжелых сводов ветвей, и успел даже выйти на солнце, когда понял, что родное ощущение тепла покинуло его. Рудольф остался на месте, и только одновременно бледное и красное — и Фишналлер был готов поклясться, что сочетание это красивее всего, что он когда-либо видел — далекое лицо его мелькало среди травы. Сверху, по макушке, по всклоченным волосам, запекло солнце. Звуки вернулись, и громкий щебет птиц взмыл в воздух. Запахи цветов осели сладостью на языке. Фишналлер глядел вдаль, в сумрак, и не мог отделаться от чувства глубочайшего восторга — такого же, какой испытал там, на ступенях склепа. Он уже знал, что случится в следующее мгновение. — Фиш, — негромко позвал Рудольф, но голос его порывом ветра долетел до самых ушей. Бледное лицо тронула улыбка. Россыпь будто бы хмельных пятен на тяжелых скулах стала отчетливее. — Я тебя тоже. Фишналлер болезненно, но как никогда искренне улыбнулся. В груди у него екнуло. Это еще одна деталь пропылившегося пазла встала на место.