Дождь в июле

Особняк походил на свинцовую коробку. Сложенный из светлых кирпичей и поросший поистине аристократической глицинией, он великаном возвышался над пустынным пригородом и приветливо заманивал в распахнутые главные двери, туда, где среди уютных кресел и светлых торшеров захлопнул бы ловушку и переломил хребет. Фишналлер знал это чувство, эту тяжесть, что наваливалась среди увешанных портретами стен, знал лица людей, чья судьба из поколения в поколение проклятьем переходила к каждому из наследников, знал желание вырваться, выбраться, что вставало комом в горле с первого же шага за порог. Знал отвращение, что липло к рукам. И совершенно не знал, отчего у Рудольфа такой довольный вид. — Красиво, — сказал он ему, осмотрев просторную бежевую гостиную. У Фишналлера едва глаза на лоб не полезли. — Это реплика? Он перевел взгляд на картину Карла Банцера, висевшую над камином, давно переделанным в искусственный — с тех пор, как отцу надоело выслушивать жалобы горничных на бесконечную сажу. Яркость платьев танцовщиц на полотне выбивалась из общей канвы. Фишналлер так и не смог вспомнить, когда и зачем была куплена эта картина. — Оригинал, — сказал он. — Тут почти все оригиналы. Отцу нравится выпендриваться. — Так мы теперь называем тягу к искусству? Тело прошибла знакомая игла злости. Фишналлер беззвучно рыкнул и на пятках развернулся к стоящему в проходе в столовую отцу. Тот лениво взмахнул рукой в приветствии, и на губах его заиграла ехидная полуулыбка — та, от которой у Фишналлера в висках клокотало. Аденауэр впился в него внимательным, цепким взглядом, точно еще не до конца верил, что Фишналлер в самом деле здесь. И лишь после обратился к молча кивнувшему Рудольфу: — Рад вас снова видеть, не телохранитель. И тебя, Николаус, я тоже рад видеть. — Он с долю секунды помялся, будто бы не решился добавить чего-то еще, что так крутилось на языке. — Блейк сказал… — Не разговаривай со мной, — перебил Фишналлер, вцепился в рукав кожанки и отвернулся так быстро, что закружилась голова. — Рудольф, идем, я хочу показать второй этаж. Он со всей силы дернул его на себя, и Рудольф, пусть это имело незначительный эффект, все же сдвинулся с места. Фишналлер выпустил его из хватки и взмыл по г-образной лестнице быстрее, чем в спину долетел спокойный голос отца: — Я надеюсь, вы составите мне компанию за ужином. Рудольф замер на первых ступенях и уже было открыл рот, чтобы не сойти за невежу, как Фишналлер, перевесившись через перила, не двузначно прикрикнул: — Рудольф! Ему хотелось, чтобы он поднялся сейчас же. Чтобы и секунды не проводил с тем идиотом внизу. Чтобы не вышло, как в прошлый раз, когда секундное промедление его обернулось длительным разговором. Фишналлер хорошо помнил, как едва не сошел с ума, дожидаясь его по ту сторону галереи. — Николаус, вспомни о манерах, — одернул отец, отыскав его пылающий взгляд в тени лестницы. — Я все же хозяин дома. Тебе придется рано или поздно проявить хотя бы каплю уважения. — Я лучше вздернусь. — Обычно ты выбирал другой путь. Он как-то болезненно улыбнулся, и Фишналлер почувствовал, как лицо превращается в каменную маску. Ярость разгоралась в нем все сильнее. — Какой же ты… — прошипел он и тут же громко стал спускаться вниз, чтобы вновь дернуть Рудольфа. — Думаю, мы все же придем на ужин, — сказал тот, стараясь держать лицо. Фишналлер зло фыркнул. — А меня спросить не хочешь? — Нет. Не согласишься — я тебя силком притащу. — Ты опять!.. Он невольно усмехнулся, поймав его веселый взгляд. Только-только вспыхнувшее пламя окатили ведром воды. Но помогло оно ровно до тех пор, пока краем глаза Фишналлер не заметил переменившееся лицо отца. Тот, привалившись к косяку, глядел на них обоих одновременно, и улыбка его сделалась совсем уж неясной. — Тебя это не касается, — только и сказал Фишналлер и, ухватив Рудольфа за пальцы, снова пошагал вверх. Он не стал журить Рудольфа за то, что в последний момент он не сдержался и все же извинился за столь грубое столкновение. Он еще не понимал, сколь огромное значение имеют такие разговоры. После того дня, как Фишналлер осознал, что суждения, сделанные им у склепа, были ошибочными, все общение с отцом неминуемо стремилось к этому — к взаимной ненависти. Иногда тихой, иногда — нет. — Я думаю, он понял, — проговорил Рудольф, следуя за Фишналлером по сложному переплетению коридоров. — Он понял еще в первую встречу, — отмахнулся тот. — Даже раньше, чем мы оба, наверное. Я уже единожды вел себя так, и вряд ли он не заметил параллелей. — С той девушкой? — Да. Когда они случайно познакомились, я едва не прожег в нем дыру сигаретой. Бесился, что она все болтает с ним и болтает. Только потом понял, что это от ревности — она ведь вполне могла к нему уйти, если так подумать. — Ну, могу тебя обнадежить… — Нет. — Фишналлер тихо рассмеялся и слегка толкнул улыбнувшегося в ответ Рудольфа плечом. — С тобой другое. Ревность тоже есть, разумеется. Но иная. И он бы не смог ее объяснить, пожалуй. Объяснить доступно и понятно, чтобы не сойти за идиота. Потому что в самом деле та ревность была сплошным клубком противоречий. Так что Фишналлер только облегченно выдохнул, отыскав в бесконечных коридорах нужную дверь. Тихо скрипнули петли. В лицо ударил теплый пыльный воздух. Ярко-голубые занавески на окнах впервые за много лет пропустили свет. Комната была небольшой — Фишналлер не любил крупные пространства. Ему нравились доступность и плотность интерьера: высокие шкафы, частично скрывающие не застеленную кровать, задвинутые в один угол стол, зеркало и комод. Свободное пространство было лишь у окна, и Фишналлер точно помнил, что некогда заставил и его: когда книги перестали влезать на полки, он хранил стопки книг там, накрыв их плотной тканью, чтобы обложки не выцвели. Он жил тут долго. Может, даже чересчур. Если в четырнадцать лет засыпать под плакатом с древней панк-группой кажется еще приемлемым, то к девятнадцати — уже постыдным. И это не говоря о притаившейся в углу картонной полноразмерной фигуре Бисмарка, некогда служившего самым привлекательным шкафом. Но на штык пикельхаубе, помнилось, было до ужаса удобно класть шапки. Все осталось так, как помнил то Фишналлер. Даже фигурки солдат, цепью идущих от Ремарка к О. Генри, стояли в том же порядке, в каком выставил он их в последний раз. И теперь, со стороны, когда комната перестала быть ему родной, казалось, будто человек, живший здесь, лишь на мгновение вышел по делам. И только тонкая полоска пыли на подоконнике говорила об обратном. Рудольф прошелся пальцами по корешкам, считывая заумные названия томиков по истории. Фишналлер украдкой улыбнулся. Было что-то особенно в том, что он взаимодействовал с этим местом. Когда-то давно мама сказала ему, что день, когда он приведет любимого человека сюда — будь он хоть юн, хоть стар, — запомнится ему навсегда, что это будет значить много больше, чем просто комната. Тогда Фишналлер не понимал, но сейчас… Каждый раз, когда Рудольф касался то полки, каждую книгу на которой Фишналлер знал наизусть, то стола, где некогда корпел он над учебниками, казалось, будто в самом деле пальцы его дотрагиваются до души, до сердца. Фишналлер ненавидел, когда кто-то входил без разрешения, когда касался его вещей, когда задерживался дольше положенного. Но Рудольф… Черт, ему бы он разрешил остаться тут навсегда, разрешил бы облапать каждый сантиметр и даже сломать корешки заботливо сохраненным книгам — тоже разрешил бы. — Красивый, — улыбнулся Рудольф, аккуратно оглаживая крыло висящего под потолком небольшого триплана Рихтгофена. — Из исторического интереса повесил или из любви к Красному Барону? Он смущенно фыркнул, столкнувшись с его гордым взглядом. Фишналлер только покачал головой. Глупо было удивляться тому, что Рудольф знает о таком человеке. Он же летчик. Наверное, информацию о всех великих асах им на чипе в голову вживляют. — Я не знаю, — признался Фишналлер. — Его не я вешал. Мама говорила… Она говорила, что это первый подарок отца. Он замялся. Так давно не вспоминал об этом… И теперь снова распахнувшаяся дверь чулана вывалила ему под ноги позабытые детали. И Фишналлер был до того ими поражен, что ему и в голову не пришло отвернуться. — Удивительно, что я не разбил его в детстве, — пробормотал он, тяжело усаживаясь на край постели. Рудольф опустился рядом. — Потом отец повесил сюда, сказал, что это будет вроде ловца снов. Я… не знал, чей это самолет. Каждый день смотрел на него и думал: черт, наверное, его хозяин был классным парнем. Только лет в восемь догадался спросить у мамы. Она купила мне книжку — наверное, она еще есть на полке, такое детское издание с картинками. Глупость писать так о Великой войне, но не суть… Он вновь умолк, разглядывая переливы долгожданного солнца на красном крыле. Картинки иглой вонзались ему в мозг, и Фишналлер почти наяву видел отца, коленями стоящего на столе с гвоздем в зубах и молотком в неумелых руках. Он никогда не делал чего-то по дому сам, для того были Блейк или прочая прислуга, но тогда… Фишналлер был совсем маленьким, но отчего-то хорошо запомнил, пусть и спрятал то воспоминание, что широко улыбался и удивленно хлопал ресницами, разглядывая его небрежно всклоченные белесые волосы и замявшуюся футболку — детали, которые более всего прочего были отцу отвратительны. — Ты поэтому увлекся? — догадался Рудольф, найдя его руку своей. — Да. Я даже… не помнил об этом. Как странно. — Фишналлер нахмурился и нервно выдохнул. — Мне всегда казалось, что история увлекла меня из-за учительницы в пансионате. Она была великолепным лектором, придумывала всякие интерактивы, чтобы мы лучше запомнили материал. Наподобие того, куда я хочу тебя втянуть в зимнем семестре. Брови его накренились к переносице пуще прежнего. Та преподавательница и впрямь обладала великим талантом, но интерес… Нет, он лишь разжегся ею. Угли принесли раньше. И до рези в животе было больно осознать, кто именно то сделал. — Я заменил воспоминания, да? — невесело хмыкнул Фишналлер, столкнувшись с очевидным взглядом Рудольфа. — Знаю. Черт… Он почувствовал, как окрепла хватка на его руке. Улыбнулся. В бессилии уложил голову Рудольфу на плечо и еще долго вслушивался в его мерное дыхание, стараясь справиться с этим ударом. Всю жизнь он был уверен, что отец против этого — против неотъемлемой его части, против пути, который он выбрал вместо не одним поколением проторенной дорожки бизнесмена. И неминуемые рассуждения человека, чью маску так любил носить Фишналлер на людях, радостно ринулись из дверей чердака. Игла остановилась только тогда, когда ко лбу прижались теплые губы. Фишналлер выпрямился, потер тут же заалевшую щеку и обернулся на скромно улыбнувшегося Рудольфа. И только тогда понял, сколь странный жар наполняет все тело. Он не смог бы назвать это возбуждением. То было… нечто иное, куда более глубокое, пусть и столь же пылкое чувство, тонкой канатной дорогой пролегающее меж трепетом и вожделением. Нечто, сворачивающее внутренности и заставляющее щеки невинно краснеть. Нечто, которое, пожалуй, люди с давних пор и называли любовью — той, в которой так поспешно и будто бы назло признался Фишналлер у склепа. И если это и впрямь было так, то ничего подобного он никогда доселе не испытывал. Стоило поднять на Рудольфа глаза, как комната растворилась. Не стало ни шкафов, ни стола, ни даже чертового самолета. Остался только он: его покрытое знакомыми обаятельными пятнами лицо, его запах и жар его тела. Его гулкое сердцебиение прямо под ухом. Рудольфу пришлось подогнуть ноги, чтобы умоститься на кровати целиком. Фишналлер котом свернулся у него под боком, уложил голову на грудь и невыносимо долго наслаждался одной ему понятной мелодией за ребрами, пока жар не объял его целиком. Пока руки, не слушая ни доводов здравого смысла, ни воли обладателя, не поплыли по торсу, за плотной тканью пропахшей вокзалом футболки нащупывая напрягшиеся мышцы. Рудольф поерзал, в одно движение лег на бок и, устроившись на локте, прижался в долгом, чувственном поцелуе, после которого возвращение в реальность вошло в разряд невозможного. Фишналлер даже забыл, что оставил дверь открытой — до того ему стало плевать. Ему не хотелось ни командовать, ни заламывать руки, ни пускать в ход зубы. Хотелось лежать, кусая щеки в тщетных попытках сдержать тихие стоны, и наслаждаться каждой секундой этих неуверенных ласк, о которых он когда-то так мечтал, лежа здесь же, в залитой светом ночника спальне. Рудольф целовал ему шею, и руки его раз за разом проходились по бедрам и животу, а с губ Фишналлера все срывались судорожные выдохи, так не свойственные всему тому, что он сам о себе знал. Ему казалось, что нежность присуща ему в качестве компромисса, снисходительного ответа за проявленное под хлыстами и пощечинами смирение, но теперь не было и мысли о том, что он терпит это уступки ради. Не было и фантазий о кляпах и наручниках. Было лишь желание — получить больше, узнать, как далеко способен зайти Рудольф сам, без подначек, каков он в самом деле в такие моменты. Без давления, без довлеющего над ним странного авторитета Фишналлера — того, что принадлежал ему по праву рождения. Если бы его попросили описать характер военных, он бы назвал все ровно противоположное качествам Рудольфа. Не верилось, что люди его профессии могут быть такими: чуткими, ласковыми, почти робкими. И в определениях этих не было ни капли ехидства. Фишналлер пуще прежнего вспыхнул, когда Рудольф всерьез попросил у него разрешение продолжить — так, будто без него и впрямь собирался тотчас закончить и вернуться к обыденным делам. В этот раз тяжесть его разгоряченного тела показалась во сто крат приятнее. Фишналлер сдавленно засипел, обвил руками плечи и задвигал бедрами навстречу, скрадывая приглушенные стоны в отрывистых поцелуях. И он не знал, что заводит больше: до тянущего чувства внизу живота медленные движения Рудольфа или его хриплое прерывистое дыхание, пламя его взопревшей кожи или лихорадочный блеск ставших совершенно черными глаз. Или все это вместе, помноженное на пульсирующую мысль о том, что ему хорошо. Фишналлер глядел на него неотрывно, ловил каждый вздох, каждую крохотную каплю пота, стекающую по перечерченному морщинами напряженному лбу, каждый новый полутон во взгляде. Впервые не просто за много лет, а за всю жизнь ориентировался не на себя. И стремление это не удавалось описать словами. Но одно он знал точно: удовольствия он получил не меньше. Рудольф подхватил его под бедро, толкаясь последние разы, и влажные искусанные губы его заскользили по кадыку. Фишналлер запрокинул голову, впился рукою в балку изголовья и стиснул зубы, чтобы не кричать, когда пред глазами пролегла черная вязкая пелена эйфории. А после еще долго не мог отойти от той секунды, что сумел он наблюдать изменившееся лицо Рудольфа — впервые не квадратное, не суровое, а перекошенное гримасой наслаждения. И до того красиво блестящее от пота… — Протяни руку в щель за шкафом, — попросил Фишналлер, стараясь выровнять дыхание. — Там должны были остаться салфетки. — Я поражен твоей готовностью. И ленью. Рудольф тихо усмехнулся, но просьбу выполнил. И Фишналлер, приведя в порядок их обоих, наконец вновь занял свое любимое кошачье место. И после, вслушиваясь в замедляющее ход сердцебиение, уже не нуждался в том, чтобы гнать непрошенные мысли. Вся голова была забита Рудольфом, и это его более чем устраивало.