Дождь в июле

Дом вызывал сумбурные ощущения. Рудольф чувствовал и его тяжесть, и мрачность на пару с суровостью, но это не убавляло другого — странного света, что просачивался сквозь давящую тишину запутанных коридоров и полумрак полупустых комнат. И для описания его не нашлось бы подходящих слов. Даже у самого Рудольфа. Это было что-то на глубинном уровне: словно росток, пробившийся сквозь асфальт, при должных усилиях и это место могло расцвести. Вновь. Он знал, что краски уже бушевали здесь. Не видел, не слышал, не подглядел на старых картинах. Просто знал. Как знал, что небо голубое, а огонь — горячий. Фишналлер неспроста обрел ту свою глупую тягу подсаживаться к незнакомцам в парках — кто-то привил ее ему, кто-то, ни за что бы не оставивший дом Аденауэра в туманном сумраке. Женщина, у чьей усыпанной цветами могилы они сидели утром. Рудольф много чего подумал, будучи там, перед переливающимся в невидимом солнце мраморе, но ничего из этого не сорвалось ему на язык. Фишналлер был слишком зол, слишком глубоко погружен в ненависть и слишком слеп, чтобы видеть другую сторону медали. Рудольф не знал его матери и лишь единожды виделся с отцом, но, глядя на эдельвейсы, не мог отделаться от мысли, что похожи они на слезы — те, что так никогда и не скатились с глаз. Он оставил Фишналлера разбираться с вещами в гостевой комнате, куда их отвел отыскавшийся в коридоре Блейк, а сам, следуя приглашению познакомиться с домом, спустился обратно на первый этаж. Ноги еще подкашивались, а лицо обещало пестрить пунцовыми пятнами до самого вечера, так что вскоре Рудольф, не найдя ни единого современного портрета на стене, через гостиную вышел в просторный внутренний двор освежиться. О выборе пожалел быстро. Едва бесшумно захлопнулись за спиной раздвижные двери, боковое зрение зацепилось за яркое пятно пониже террасы. Наряженный в свободное поло светло-розового цвета Аденауэр, зажав в зубах сигарету, точечно целился в далекую лунку извилистого минигольфа и хмурился столь сильно, что стальные глаза его казались совершенно черными. — Сегодня не везет, — сказал он, выпуская плотную струю сизого дыма, и чересчур агрессивно вырисовал клюшкой окружность в воздухе. Рудольф передернул плечами. Он мог поклясться, что Аденауэр не глядел в его сторону ни до, ни после этих слов. — Попробуете? Он приглашающе протянул клюшку, и Рудольф не преминул отметить, как странно подрагивают его увитые венами руки. Отказываться, впрочем, не стал и вскоре уже глазел на абсолютно неясный будущий маршрут шара. — Стоите неправильно, — вставил Аденауэр, едва Рудольф успел замахнуться. Пришлось вернуться в исходную позицию. Зря он это сделал, право слово. Потому что в следующее же мгновение Аденауэр оказался у него за спиной и, уложив жилистую ладонь на тут же похолодевший корпус, поставил окаменевшего от удивления и наглости Рудольфа так, как считал нужным. И многого после стоило смолчать. — Старайтесь целиться чуть в сторону от лунки, — проговорил Аденауэр, слегка касаясь острым подбородком напрягшегося плеча. — Особенность трассы. Использую ее, если случается играть на деньги. Он быстро улыбнулся, прошелся по нему оценивающим взглядом и вернулся на место с таким видом, будто так все и должно было быть. Рудольф шумно втянул носом воздух и, стараясь не шевелить напрягшимися желваками так активно, хмуро уточнил: — Устраиваете здесь гольф-вечеринки? — Иногда. Аденауэр снова улыбнулся и жадно впился глазами в сорвавшийся с метки мяч. Рудольф крепче сжал ручку клюшки, чувствуя, как все внутри напрягается от секундного спортивного волнения. Но едва он разглядел в мельтешениях тени листвы лунку, как его по-хозяйски хлопнули по предплечью. — Браво. Новичкам и впрямь везет. Аденауэр коротко, даже не фальшиво рассмеялся и головой качнул в сторону невысокого забора из самшита, где на стеклянном столике стоял поднос с несколькими бокалами и полупустой бутылкой. — Выпьете? — Не думаю, что это хорошая идея. Рудольф быстро прочистил горло и вернул клюшку в стойку. Аденауэр отмахнулся: — Бросьте. Четверть стакана виски еще никому не вредила. Он поглядел на него, как на наивного ребенка, и взялся разливать алкоголь. Рудольф решил, что и выбора-то у него в самом деле не было — вся местная семейка до крайности грешила властностью. — Вы ведь летчик, верно? — спросил Аденауэр, до неприличного внимательно наблюдая за его первым глотком. — Никогда не думали о частном пилотировании? — А что? — усмехнулся Рудольф. — У вас удивительным образом завалялся личный самолет? — Ну, это скорее джет. Самолет — это чересчур. Я все-таки следую новомодным тенденциям и забочусь об экологии. Аденауэр одарил его недоброй улыбкой, больше похожей на кошачий оскал — такой же, какой временами бывал у Фишналлера. И только тогда, вспомнив о нем, Рудольф нашел определение тому чувству, что поселилось внутри с первой же секунды во дворике. Оцепенение вихрящейся дымки — той, что передалась по наследству и грозила с каждым годом медленно, но неотвратимо обретать полную силу. — Выбросы одинаковые, — заметил Рудольф. — Знаю. — Аденауэр пожал плечами. — Но либералам то вовсе не обязательно. В этот раз сам он не улыбнулся, но за него то сделали глаза — острые и хитрые, как у лисы. Рудольф поежился. Он перестал улавливать нить настроения этого человека. То он язвил, то откровенно флиртовал, то глядел на него так, будто что-то старался выведать. — Как давно вы знакомы с Николаусом? — вновь спросил Аденауэр. Рудольф повел головой, пытаясь глядеть на что угодно, лишь бы не на него. — С июля. — Небольшой срок. — Достаточный. Дело не в количестве проведенного времени, а в качестве. Аденауэр задумчиво хмыкнул, и взгляд еще прочнее впился в побледневшего от сумбура Рудольфа. Его одновременно нервировало и интриговало общество этого человека. И чувство это… Черт, он бы соврал, скажи, что не узнал его — узнал так быстро и ясно, что стало стыдно. — Рудольф… Аденауэр понизил голос до знакомого рычащего полушепота и совсем легко прикоснулся пальцами к его подбородку, стараясь повернуть к себе голову. Рудольф отпрянул, сморгнул пелену неловкости и всмотрелся в него сурово. И прижимистый рывок его руки краше всего прочего говорил о том, что последует за новой попыткой дотронуться. — Не помню, чтобы мы переходили на имена, — сухо отметил Рудольф, и Аденауэр отчего-то одобрительно кивнул. — Видно, Николаус сумел переучить вас на фамилии, — сказал он, возвращая себе былые вид и голос. — Но я не против, если вы станете звать меня Александром. Мне кажется, это неплохой шаг в знакомстве. Не находите? Он в ожидании вздернул бровь и приложился губами к стеклу. Рудольф только неясно фыркнул, залпом выпил обжегший горло алкоголь и, отставив стакан, безапелляционно заявил: — Спасибо за выпивку. Мне лучше вернуться в дом. И пошагал к дверям, чувствуя, как затылок ему сверлит все тот же изучающий взгляд. Аденауэр заговорил лишь тогда, когда половина лестницы осталась позади. — Не думайте лишнего. Пришлось обернуться, чтобы вновь посмотреть в его самодовольное лицо. И все же уловил Рудольф в нем нечто такое, отчего стало приятно — крохотную деталь, скрытую за многоуровневой маской. — Я лишь… делаю свою работу. — Интересная у вас работа, однако. — Отцовскую работу, Рудольф. — Аденауэр снисходительно покачал головой. — Вряд ли у вас есть дети, полагаю. Николаус бы с этим не смирился. — О чем вы? Рудольф нахмурился. Аденауэр пространно развел руками и еще с несколько напряженных секунд смотрел ему в глаза, как охотник в засаде поджидая лучшего момента — того, в после которого Рудольф уж точно не сможет отказаться от последующего предложения. — Составьте мне компанию, пожалуйста. И он рукою указал в сторону небольшой тропинки меж орешниками, приглашая, очевидно, на дальнейший променад. И расспрос. В том, что его было не избежать, Рудольф не сомневался. Более того — он прекрасно знал, что весь их разговор построен ради него. А потому согласился. Решил, что Аденауэру от того станет легче. А значит, может, легче станет и Фишналлеру. — И о чем вы говорили? — попытался начать Рудольф, подстраиваясь под уже привычный медлительный шаг. Аденауэр долго не отвечал. Взгляд его, отлипнув наконец от лица, блуждал в плотных переплетениях листвы, следил за спустившимися наземь белками, давно прирученными местными гостинцами, и даже, казалось, наслаждался переливами света на узковатой дорожке. Раньше Рудольф бы не понял. Махнул бы рукой и постарался просто отключить голову до того момента, пока в щебете птиц вновь не засквозит голос. Но теперь… Кажется, немного, но он осознал ценность таких мгновений: тихих, умиротворенных, скрепляющих пуще шумных разговоров. И пусть Аденауэр до сих пор представлялся ему клубком противоречий, тот факт, что он тоже умел то разглядеть, многое о нем говорил. — О детях? — наконец заговорил он. — О… Вы ведь заметили. Николаус не терпит конкуренции. Либо Цезарь, либо ничто. Это семейное. — Быстрая кривая улыбка тронула его губы. — Будь у вас дети, Николаус обходил бы вас стороной. Поэтому и полагаю, что об отцовских обязанностях вам не известно. Вероятно, вы подумали, что я… заигрываю? Не знаю, удалось ли то в полной мере. Мне никогда не нравились мужчины, и я не особо осознаю, как с ними флиртовать. Он продемонстрировал ладони в доказательство, и Рудольф впервые улыбнулся в ответ — тоже быстро, почти копируя привычку Аденауэра. Того, впрочем, и это вполне устроило. — Вы удивитесь, но можно было обойтись и без этого, — не без ехидства заметил Рудольф. Аденауэр без обиняков кивнул. — Вы правы. Однако опыт показывает, что лучше удостовериться. Потребовалась пара секунд, чтобы догадаться. Рудольф даже замер, когда осознание наконец поразило его голову. И впрямь, в действиях Аденауэра была логика — своеобразная, недоступная никому прочему, но была. — Вы заигрывали с той его девушкой, да? — хмыкнул Рудольф саркастично. — Великолепное решение. С учетом того, что Фишналлер и так вас ненавидит — просто гениальное. У Аденауэра дернулась щека. На долю секунды, но этого хватило, чтобы догадаться — ему стало больно. От слов и от правды, что в них была. Но он быстро с нею справился, как, полагал Рудольф, привык справляться за многие годы. И вскоре беззаботным голосом поправил: — Она со мной заигрывала, Рудольф. — Аденауэр с наслаждением проследил, как поморщился он в неудовольствии. — И не только та. Сегодня я решил действовать на опережение. И, право слово, нам обоим крупно повезло. — В каком плане? — Ха… — Он повел бровью. — Ну, знаете, не очень… удачно, когда мужчина застает свою девушку за минетом собственному отцу. Рудольф споткнулся о воздух. Звучало как шутка, но Аденауэр ни взглядом, ни мимикой, ни жестом не дал в том удостовериться. Потому что шуткой это все-таки не было. И от мысли об этом внутренности закрутило в порыве тошноты. — О… я понял, — протянул Аденауэр позже, заметив, как споро и ярко покраснели щеки и уши Рудольфа. Тот едва ли не огрызнулся: — Что? — Он любит быть учителем. Аденауэр дернул верхней губой, демонстрируя многозначительный оскал. Рудольф смутился еще больше — и темы, и спокойствия, с которым развивал ее Аденауэр. Будто не было в этом ничего такого. Хотя для него и впрямь не было. Может, и для прочих тоже. Рудольф не знал — еще работая в части, он уходил, когда кому-то случалось заговаривать о сексе. — Вас смущают подобные разговоры? — с полуулыбкой уточнил Аденауэр. Рудольф не двузначно дернул головой. — Весьма. — Извините. В таком случае я оставлю это до следующего раза. Аденауэр усмехнулся, но тут же сочувствующе похлопал его по плечу, мол, с возрастом придет. Хотя разница в нем у них была едва ли с пятнадцать лет — разрыв, если верить Фишналлеру, для людей вроде Аденауэра крайне малый. В принципе, Рудольф понимал причину. Не столько денежную и социальную, сколько генетическую: для своего возраста, навскидку выбранного Рудольфом в промежуток между пятьюдесятью и шестьюдесятью, выглядел Аденауэр отменно. Издали даже его можно было принять за брата Фишналлера — если не за потрепанного жизнью близнеца, то за старшего. — Как Николаус? — вновь заговорил он, услужливо приподнимая тяжелые ветви раскидистого дерева, чтобы Рудольф сумел протиснуться дальше по тропе без угрозы для прически. — Уже не злится? — Сейчас — нет. Последний раз вроде даже смеялся. — Хорошо. Мне стоит держать вас поблизости все наши разговоры, чтобы после вы могли… Простите. Я обещал. Аденауэр осклабился, но тут же в извиняющемся жесте поднял руки. Рудольф только хмыкнул, оглядывая продемонстрированный следом пейзаж: небольшое озерцо с полупрозрачной водой и порослью невысоких туй вдоль каменистого берега. Место это так странно сочеталось с тем, что видел он несколькими часами ранее. Хмурое кладбище и сверкающая в холодном солнце гладь. Будто два разных мира. А между — небольшой пролесок. Аденауэр долго молчал, и потяжелевший взгляд его был направлен к озеру. И все же рассмотрел Рудольф там, в непроглядной тени стали, то, чего не ожидал, но о чем одновременно с тем догадывался — далекое мерцание света истершихся за бренностью лет воспоминаний. И тогда природа столь странного смешения наконец дошла до него. Кладбище стояло здесь с незапамятных времен, когда первые из будущего рода только начали заколачивать большие деньги. А озеро — на деле искусственное, но от того не менее прекрасное — создали недавно, чтобы случайно впорхнувшая в дом бабочка не обломала крылья. И была ирония в том, кто именно показал Рудольфу два этих совершенно разных полюса. — А в остальном? — тихо спросил Аденауэр, и щека его вновь дернулась. — Что? — Как он… там, в Берлине? Как себя чувствует? К октябрю он всегда… подавленный. Он слабо улыбнулся и опустил взгляд в перекатывающуюся под подошвами ботинок гальку. Рудольф тоже не сдержал улыбки. Он уже видел такую картину — полного опротивевшего смущения человека, окольными путями добирающегося до сути, назвать которую не хватает сил. — Почему бы не спросить это у него? Аденауэр рывком поднял на него голову, и взгляд его недобро блеснул, а губы дрогнули в раздражении. Рудольф знал ответ на свой вопрос, но хотел удостовериться — он еще не обладал той феноменальной уверенностью Фишналлера, способного за десять минут общения с человеком разложить тому все его жизненные перипетии. — Я не заметил, чтобы он выглядел подавленным, — сказал Рудольф. — Точнее… внешне этого не видно. Он редко делится. Хотя меня учил обратному. Аденауэр понимающе покачал головой и снова обратился к озеру. Рудольф же ощутил, как ворочается в груди червь жалости — чувства, до дрожи ненавистного обоим этим ехидным котам в обличии людей. Хотя впервые Аденауэр отошел от этого образа. В голосе его не было издевки, а сам он ненадолго, но приспустил местами вросшую маску. Да, Рудольф ничего не смыслил в отцовстве, да и сравнивать ему было не с чем, но не узнать этот тон он не мог — тон человека, до ломоты в сердце переживающего за своего ребенка. — Ему тяжело говорить о плохом. Обычно он предпочитает терпеть, пока не взорвется. — Аденауэр кивнул, и глаза его заблестели пуще водной глади. — Алисия говорила, что это ранит его больше прочего — неспособность признаваться. Поэтому он вас этому учил. Потому что знает цену молчанию. Благо, если вы усвоили этот урок. Он посмотрел на него, изо всех сил удерживая былой вид. Рудольф шевельнул щекой и отвел взгляд, чтобы не смущать. — А вы? — спросил он многозначительно. — А вы? — передразнил Аденауэр, хотя смешливости в его голосе было мало. — Да, — честно ответил Рудольф. — Думаю… да. Молчание оказалось электрическим. Аденауэр смежил дрожащие от поднявшегося давления веки, до красной отметины впился ногтем большого пальца в фалангу указательного и явно через силу проговорил: — В таком случае скажу одно — завидую. По-доброму, Рудольф, по-доброму вам завидую. И оба они стали смотреть на озеро. Рудольф решил, что не станет реагировать на эту реплику. Аденауэр сказал это, пусть витиевато, чтобы он понял, а не чтобы жалел. А значит надо было оставить и идти дальше. — Зря вы перенесли захоронение, — сказал Рудольф задумчиво, наблюдая за опустившимся на воду ярко-красным листом. — Я сам решу, что зря, а что — нет, — огрызнулся Аденауэр лязгающее, но через четверть минуты смягчился. — Знаю, Николаус в ярости, но… Он должен понять. Рано или поздно. — Какой прок от «поздно»? — Рудольф перевел на него сочувствующий взгляд. — Вам ведь хочется, чтобы он понял сейчас. Но делаете все для обратного. Аденауэр встретился с ним глазами, и лицо его, так, в свете октябрьского солнца, прошитое многолетней скорбью и не озвученными сожалениями, как никогда сделалось похоже на сыновье. Рудольф вспомнил, как глядел на него Фишналлер при ссоре в гончарной студии — так же жестко и угрюмо. Понял, что ненароком подвел Аденауэра к черте. — Молчание вам к лицу, — сказал он ровным тоном и вновь тронул Рудольфа пальцами за подбородок. В этот раз он не отпрянул. — Так вы больше похожи на солдата. Вспомните об этом, когда захотите провести еще один сеанс психотерапии. Аденауэр скосил уголок губы в сухой улыбке, убрал руку и медленно, шурша галькой, зашагал к оставшимся позади деревьям. Рудольф дождался, пока тень высоких ветвей скроет его хотя бы вполовину, прежде чем начать свой монолог. И голос его звучал иначе, но все так же до боли знакомо: — Я вспомню об этом, когда вы снова спросите про Николауса. Когда нехотя, но все же признаетесь себе, что не осталось в вашем окружении людей, способных передать хоть каплю информации о человеке, называющим вас самыми последними словами. Человеке, мост к которому вы сожгли сами. Он многозначительно повел бровью, издали различив тяжелый взгляд у себя на лбу. Даже отсюда было видно, как разом побелел Аденауэр — и от злости, и от удивления, — как сильнее сгустились вокруг него уже привычные вихры. — Пробовали писать мемуары? — спросил он, и голос его едва ли не сочился ядом. — Замечательно бы вышло, право слово. — Вы шутите, но давайте начистоту — все прекрасно понимают, что скрыто за этими шутками. За вашими улыбками. За спокойствием. За брошенными невзначай вопросами. Рудольф вгляделся в него внимательнее и едва не отпрянул. На миг, но он увидел то, что некогда видел Фишналлер. Себя, сидящего там, в парке, и старающегося всеми силами игнорировать беззвучно рвущуюся на части душу. — Вам больно, Александр. Так больно, что порою вы вынуждены трансформировать эту боль в агрессию. В пассивную ли, в активную — дело случая. В этом нет ничего дурного. Кроме того, что вы не признаетесь Фишналлеру. А очень хотите. И потому из раза в раз агрессия та выплескивается именно в его сторону. — Он помолчал. Голос его задрожал, смешавшись с исторгнутым легкими воздухом. — Я полагаю. Ваше слово? — Полагаете? Аденауэр не двигался. Даже, казалось, не дышал. И все же тьма вокруг него пульсировала беспрерывно. Рудольф поежился и заставил себя продолжить: — Да. Говорю то, что не можете сказать вы. Это вроде предвидения. В самом деле… скорее наблюдательности и эмпатии, но выберем более абстрактное понятие. — Он быстро улыбнулся. Мысль о Фишналлере привела его в чувство. — Сейчас вы не согласитесь, может, даже сочтете меня надоедливым упрямым ослом, но ночью, когда в сотый раз не сможете заснуть от дурных мыслей… Оно будет там — это семечко, посаженное так глубоко, что не выйдет и докопаться. И вы придете — через месяц, год или к пенсии — к тому, что я сейчас сказал. И если окажетесь достаточно хорошим садовником… кто знает, вдруг это место станет Фишналлеру отличным вариантом для отпуска. Молчание было долгим. Воздух над озером — холодным и тягучим. Рудольф чувствовал, как медленно вздымается внутри стыд. Он слишком много о себе возомнил. — Он вас этому научил? — спросил Аденауэр, и губы его следом сжались в одну бесцветную линию. — Доставать людей непрошенной помощью? — усмехнулся Рудольф через силу. — Да. Но я хочу помочь не вам. А ему. — Благородно. Но бессмысленно. Аденауэр коротко осклабился, последний раз пустым взглядом прошелся по озеру и исчез среди ветвей. И Рудольф, двинувшийся следом едва ли с полдесятка секунд спустя, даже спины его более не видел.