Дождь в июле

Фишналлер не дал ему выполнить обещание присоединиться к ужину. Узнав, где пропадал Рудольф последние полчаса, он пришел в такую ярость, что стук его пальцев по клавиатуре ноутбука услышал и Блейк из соседнего коридора. Но, стоило ему сунуться с вопросами, помимо дроби по комнате разнеслось громкое гарканье. Рудольф коротко вздрогнул и поглубже вдавился в кресло, надеясь, что занятый поиском ресторана Фишналлер его не заметит. Он таскал его по городу до тех пор, пока не отнялись ноги. И пусть после, оставляя полумесяцы от ногтей на коже, уверял, что делал то исключительно экскурсии ради, Рудольф знал, что это — акт своеобразной мести. Он не мог на него кричать, не мог тем более драться, но выход злости дать должен был. И для того на дне чемодана возник неведомым образом стек. Утром, едва Рудольф смирился с болезненным жжением при попытке сесть, его вытянули на новую прогулку. Как назло — велосипедную. И пусть Фишналлер уточнил, не против ли Рудольф, тот решил, что лучше потерпеть небольшой дискомфорт, чем ходить по иглам всю оставшуюся неделю. По возвращении, когда Фишналлер в желанном одиночестве ушел по дорожке к кладбищу, Рудольф вновь застал Аденауэра во дворе. Гольф стоял нетронутым. А вот наполненный абсентом высокий хрустальный бокал переживал не самый лучший свой день. — Я уж думал, не вернетесь, — хмыкнул Аденауэр, почувствовав его появление затылком. — Николаус у Алисии? — Да. Попросил не ходить с ним. Рудольф, пусть и хотел поскорее завершить разговор, все же не смог не откликнуться на немое приглашение сесть рядом, на плетеный стул, неведомо для кого вторым придвинутый к раскладному столику. И дело было не столько в вежливости, сколько в несчастном виде Аденауэра, за опьянением слегка подрастерявшего хватку. — Не обижайтесь на него. Сегодня… — Он запнулся и кивнул в пустоту. — Сегодня. Рудольф сочувствующе нахмурился. Стало ясно, отчего он пьет. И отчего Фишналлер с самого утра хотел вырваться из дома, и отчего так нехотя возвращался обратно. И отчего сипел, прося его вернуться внутрь в одиночестве. Сегодня был юбилей. — Соболезную, — тихо проговорил Рудольф. Аденауэр вскинул тяжело опущенную голову в непритворном удивлении. — Мне? — Ну, она ведь была вашей женой. Для вас этот день тоже многое значит. Глаза его странно блеснули. Щека знакомо дрогнула, а губы вновь превратились в тонкую линию. Аденауэр глядел на Рудольфа так, будто слова его были чем-то фантастическим. — Николаус бы с вами не согласился, — выдавил он после и, отворачиваясь, сделал такой крупный глоток абсента, что едва не подавился. — Он в принципе редко с кем-либо соглашается. Ненадолго он сделался похожим сам на себя — цыкнул и смешливо покачал головой. Рудольф слабо улыбнулся. Было все же нечто завораживающее в том, сколь сильно походили друг на друга отец с сыном. Хотя Фишналлер нашел бы эту схожесть омерзительной. — Следующие дня два он будет не в духе, — заговорил Аденауэр, с видом ученого болтая последний глоток абсента на дне бокала. — Знаю, можно возразить, что он всегда не в духе, когда здесь бывает, но… Это особенные даты. Отвлеките его. Он так неожиданно и резко перевел на него нечитаемый взгляд, что Рудольф вздрогнул. Аденауэр скосил уголок губы в почти смущенном смешке. — Не как вчера, пожалуйста, — прибавил он, шевельнув бровями. — У меня чуткий слух. Полночи уснуть не мог. Я обещал вам, поэтому говорю абстрактно. Он заулыбался шире, заметив, как медленно, но неотвратимо краснеет Рудольф. Он до последнего надеялся, что судорожные вскрики его, доселе заглушенные вскоре отобранной подушкой, потонут в ночи. — Так… сможете? — с надеждой уточнил Аденауэр, скользя пьяным заискивающим взглядом по его лицу. — Не хочу видеть, какой он… несчастный. — Если пойму, как именно его отвлечь, — пожал плечами Рудольф. — В наших отношения он… двигатель. Я просто следом иду. — Вы же летчик. Свозите его в аэроклуб. Здесь есть недалеко. Если хотите, я договорюсь, чтобы вас без лишней мороки пустили за штурвал. Это ведь так называется? Я не особо сведущ. Рудольф покивал, и лицо Аденауэра ненадолго, но просияло. И все же было что-то, не дававшее им обоим покоя. Рудольфу — подозрение. Аденауэру — принятый со смирением обычай. — А как он обычно справляется? — задумчиво спросил Рудольф. — Обычно я на пару дней убегал в город. Чтобы он… не спотыкался об меня. Способ плохой, но на большее я рассчитывать не могу. Ему нужна поддержка, но моя… Сами понимаете, сделает только хуже. Аденауэр яростно усмехнулся и принялся наполнять опустевший бокал. Рудольф внимательней вгляделся в стальные переливы его печальных глаз. Он знал это лицо. И из зеркала, и из жизни. — О чем вы вспомнили? — Это неважно. Аденауэр дернул головой и залпом выпил половину едва наполненного бокала. А потом с несколько секунд хмуро глядел в траву, силясь совладать с пожаром в горле и горечью на языке. — Александр, — настоял Рудольф. — Я все же согласился вам помочь, ваша очередь делать шаг навстречу. — Вы согласились на мою просьбу помочь Николаусу, вообще-то. — Он бросил на него недовольный взгляд, но тут же, рассмотрев в его лице что-то свое, смягчился. — Не отстанете ведь? Он бы тоже не отстал. Если бы… Ладно. Он вновь дернул головой. Рудольф и так понял. Фишналлер не отстал бы, будь они в хороших отношениях. Он бы тоже допытывался до него, силился помочь. И мысль об этом не давала Аденауэру покоя, вскоре сделавшись похожей на недостижимую мечту. Подстегнутый алкоголем и благодарным слушателем, он тем временем продолжал: — Пару лет назад здесь в это время был Дольф. Это мой… друг. Коллега? Не знаю, как он себя определяет по отношению ко мне, но я согласен на оба варианта. Он дельный парень, с характером. В общем… И в том, что он рассказал ему, сложно было с наскока выделить суть. Аденауэр то сбивался, то шутил, стараясь прикрыть зияющие дыры, то подолгу молчал, то язвил. И монолог его занял столь много времени, что Рудольф начал опасаться, не взбесится ли вновь Фишналлер. И все же, будь оно так, он бы все равно дослушал. Потому что после раз и навсегда удостоверился в собственном подозрении. Дольф был здесь по делам. Приехал с визитом к родителям и решил ненадолго навестить старого приятеля. И волей случая совпало, что дом того в те дни переживал привычный траур, помноженный на многолетний конфликт. Фишналлеру Дольф нравился. Он часто гостил у него, если бывал в Берлине, а сын его, Вальтер, гостил здесь, если случалось приехать в Мюнхен. И Аденауэр подозревал, что значило это для него много большее, чем просто приятные уикенды. Но лишь в тот год убедился. Все шло как обычно. Фишналлер под вечер разозлился и ушел на улицу, лишь бы забыться, не видеть отца и не чувствовать на себе цепкую хватку дома. Дольф выпивал за игрой в гольф. Сам Аденауэр, обещав ему присоединиться чуть позже, сидел в кабинете — разбирался с отчетами Блейка. Он вышел через четверть часа, надеясь, что Фишналлер к тому времени уже вернулся в комнату. Но застал его, доверительно уткнувшегося в грубую ткань пиджака, рядом с Дольфом. Первая мысль была грубой. Вторая — тоже. Но иначе. Аденауэр быстро понял, что сцена была не романтической. Но от того хуже было то, что была она семейной. Он не слышал, о чем велся разговор ранее, но видел, как по-отцовски обнимал Дольф Фишналлера и как тот сам тепло улыбался его последним словам. А еще видел, как быстро изменился он в лице, столкнувшись с ним взглядами, как глаза его налились гневом, а губы исказило презрение. Фишналлер скомкано поблагодарил Дольфа и, обогнув отца широкой дугой, буквально влетел в дом. Аденауэр не сказал этого, но Рудольф понял, что за чувство обуяло его в то мгновение: ревность. Родительская, она вполне могла посоревноваться в жгучести с любовной. Дольф сделал то, чего отчаянно желал, но никак не мог сам Аденауэр. А после еще и глядел на него, как на идиота, когда он разозлился. — Пришлось извиняться, — снисходительно прибавил Аденауэр в завершение. — Он все же нужные вещи ему сказал. Рудольф, не сдержавшись, улыбнулся. О, он не сомневался, что Аденауэр вытряс с Дольфа все подробности разговора. И даже почти видел, как обиженным мальчишкой сопит он весь следующий день, так и не сумев отпустить ситуацию. Сопит до того момента, когда видит Фишналлера. Сразу после на лице его занимает свое почетное место маска язвительного пренебрежения. — Я согласен на аэроклуб, — сказал Рудольф, выдержав паузу. — Думаю, нам обоим не помешает развеяться. — Хорошо. — Аденауэр коротко, но благодарно улыбнулся. — Приглядите за ним. Пожалуйста. И без лихачества. Ему и без того трудно справляться с высотой. Он снова улыбнулся — уже по-отцовски тепло, глядя себе под ноги. Рудольф ответил тем же и прикусил язык, чтобы не задать очевидный вопрос. Да, он приглядит за Фишналлером, но кто приглядит за ним, Аденауэром? А в том, что тому это нужно не меньше, сомнений никаких не было.