сутки напролёт

за окном было зимнее и вечернее — тишина и неприятная темнота. люди не ходили под окнами и не шуршали по только что выпавшему снегу, чернота неба вглядывалась эдгару в душу, и только беззаботные снежинки кружились под фонарным светом в замысловатом бесцельном вальсе. в квартире было темно. (и никаких свечей, потому что рампо наотрез запретил их жечь после того, как аллан однажды, случайно уснув возле готической приспешницы, подпалил себе часть волос) но не то чтобы эдгар был настолько сознательным, чтобы следовать заботливым советам детектива в его отсутствие — он сидел в темноте скорее по старой привычке и по забывчивости. для одиночества не нужен свет; дневные лучи отвлекают от полёта поэтической фантазии. эдгар действительно не помнил, что вокруг уже пару часов как темно: он уставился в одну точку на стене и незаметно для самого себя прогонял, следуя лучшим заветам кинематографа, раскадровку своей новой идеи: фьорды — серое небо — жалобно скрипящая на ветру мачта — чей-то чёрный цилиндр — соль от морских волн на губах — фиолетовый цвет («к чему?» — неосознанная мелькнула мысль) — высокая башня с единственным окном — крик — пробитое кинжалом сердце («не чересчур ли пафосно?» — неосознанная мелькнула мысль) — пробитое кинжалом сердце (некоторые образы, что уж тут поделать, зацикливались, ибо мысль есть существо бесконтрольное). а потом опять фьорды и корабли, и мотив мести за что-то, и корабли, и кровь. в почерневших в темноте глазах аллана не отражались блики, и сам он, молчащий и сгорбленный возле своего стола, походил на большую чёрную птицу, на воронью статую. мысли вообще имеют свойство окутывать, мысли имеют свойство брать под контроль. у них удушающие тёмные объятия, и с ними очень сложно бороться в одиночку. аллану было так же сложно порой выбраться из мыслей, как некоторым несчастным сложно было выбираться из его книг. возможно, потому что мысли — постоянно пишущаяся книга. литературный поток сознания, все дела. в прихожей внезапно зашевелились неживые предметы, приводимые в движение сознательной рукой. повернулся ключ в замке, заскрипели петлицы. эдгар вынырнул. «как интересно выходит — подумал он, — что в таких ситуациях бестелесный и обычно незамечаемый бытовой звук оказывается действеннее, чем сложный человеческий организм. организм сам из себя не выберется. он беспомощный. сознание — клетка. но это уже романтизм…» в нижний проём закрытой двери комнаты просочился свет. он начал расползаться на доступное ему пространство, радостно сознавая, что наконец-то вступает в свои права. детектив быстрыми шагами прошагал до двери, открыл, опёрся на дверной косяк и потянулся к выключателю. эдгар заранее быстро закрыл глаза руками, чтобы их не обожгло светом. удивительно, но их обожгло и сквозь пальцы. — ну привет! опять сидел в темноте? боже, какой ты грустный! о чём думал? аллан тёр глаза руками и, щурясь, пытался сконцентрироваться взглядом на фигурке в проёме. — ты выключи лучше… — жалобно начал он. — вот ещё. так о чём? — рампо профланировал к дивану и, повернувшись на нём на бок, ожидающе посмотрел на эдгара. — а ты догадайся. — аллан еле заметно усмехнулся и бросил взгляд на беспокойного детектива. тот присел на диване, облокотившись на бортик — ему действительно трудно было успокоиться. после целого дня в агенстве, где он безрезультатно пытался спрятаться от скучных отчётных планов куникиды и (не менее скучных, как иногда детективу казалось) гениальнейших планов дазая, играя в приставку в каком-то углу, он не мог резко прекратить деятельность. скука всегда его к ней побуждала, причём к деятельности безрезультатной. он не любил такие дни. намного больше ему нравились те, на протяжении которых он занят был нормальными, интересными вещами, от которых как минимум кипит и крутится мозг, и кончики пальцев дрожат в предвкушении и интеллектуальном азарте. ничего такого предложение аллана, конечно, не обещало, но рампо всё равно начал размышлять. при эдгаре он не опасался вслух проговаривать завихрения своих рассуждений, и это, честно сказать, писателю очень льстило. — так, ну, если хочешь услышать, то слушай: учитывая то, что ты даже ко мне не вышел, когда я пришёл, то ты глубоко задумался… впрочем, это очевидно. у тебя на столе я ещё утром заметил книгу с анатомическим сердцем, пробитым ножом — и от него капли крови. ты о ней думал? ну конечно, о ней. там же даже закладка. я не запомнил название. интересная? — слегка повеселевший детектив соскользнул с дивана, и, подойдя к столу, опустился на колени к аллану, одновременно принимаясь листать книгу. аллан крепче прижал его к себе за талию для удобства и для успокоения. — она о легендах. о том, как монолитен был мир в представлениях древних. о том, как за любовь умирали. — и что, неужели все умерли? — насмешливо взглянул на романтика рампо, опустив ему голову на плечо. — ты над пафосностью смеёшься? не надо. если её понять, то она потом выглядит органично. «а то я не знаю» — подумал рампо. на самом деле не факт, конечно, что он действительно это понимал, но оставшаяся от внешнего характера свойственная ему заносчивость иногда проскальзывала и в мыслях, а он не всегда уделял ей столько внимания, чтобы выцепить и уничтожить, как необъективную. что ж, внимание — ресурс ограниченный. он был настроен на разговор, но его отвлекала оставшаяся от назойливого дня шумная музыка, оседающая на мыслях и мешающая взаимодействовать как подобает. «вот бы на время раствориться в аллане. я бы в его меланхолии остыл» — ладно-ладно. обязательно её прочитаю, раз уж ты, вдумчивый, советуешь. а вообще, важнее то, что я сегодня очень устал. — и опять характерное растягивание звуков. длинные, как патока, и скрыто-игривые. — да? и как я могу тебе помочь? — вступил в игру эдгар. — а ты догадайся. рампо повернулся к нему — очень близко — и аллан разглядел в его зелёных глазах терпко-чайное отражение приглушённо горящего комнатного света. или не комнатного, а внутреннего. аллан не успел определить точно, потому что рукой уже обхватывал детективскую тонкую шею, а губами — робко, как в первый раз — прикасался к его губам. «холодные» — ещё успел отметить про себя рампо, пока мысли не исчезли. ему всегда нравился тандем губ — как одни накрывают другие, и потом наоборот. медленно — чтобы согреть. и как кроме них ничего не остаётся. и как резкий непроизвольный выдох горячо опаляет кожу. и как у эдгара бьётся сердце, и как он сильнее прижимает к себе, оберегая от расплескивания синтезируемое тепло. когда рампо, не отрываясь, кончиком языка провёл по верхней губе аллана, то у того дрогнула лежащая на шее рука. а у рампо дрогнул медленно переворачивающийся внутри мир. изнутри в пылающие щёки эдгара впились тысячи ледяных железных иголочек. он приоткрыл губы. язык у рампо был горячий — и от него не только странно кружилась голова, как от небесного фейерверка, но и судорожно и мелко дрожали кончики пальцев, которыми он изучал обострившиеся впадинки над тонкими рамповскими ключицами. рампо до холода прикусил верхнюю губу аллана, и, вызвав у него резкий бесшумный выдох, обеими руками обнял за шею — чтобы ближе, и чтобы сознание сильнее млело и текло от сохраняемого жара. рампо наощупь нашёл руку эдгара и до боли переплёл с ней, холодной, пальцы. эдгар наощупь нашёл язык рампо и — не до боли, но до звёзд — переплёл его со своим. в слиянии не было мыслей — только ощущения, но их губы разомкнулись одновременно, и одновременно они улыбнулись. рампо обвился вокруг эдгара так, будто был лианой или вьюнком. он уткнулся лицом ему в горячую шею, и, опаляя дыханием, прошептал: — у тебя в глазах что-то звёздное. и оно действительно было: иногда проглядывало, иногда пряталось — но иногда, как сейчас, плавно и маняще сияло. — это твоё отражение, приглядись. а ещё у тебя… — и аллан наклонился к самому его уху, — … губы тёплые. за окном было зимнее и ночное — тишина и глубокая темнота. люди не ходили под окнами и не шуршали по новому пушистому снегу, чернота неба конкурировала с отражённым в стекле светом, заключённым под охрану оранжевого абажура, и только фонарный одинокий луч ждал нового снегопада.