Хорошим девочкам не везёт в любви

— Так вот, значит, какая ты, — чужие глаза оценивающе проходятся по ней, не упуская ни единой детали.       От этого взгляда — просвечивающего, порочного, скользящего по телу подобно прикосновению, — никуда не скрыться и не спрятаться. Харуми подавляет желание обхватить себя руками, чтобы отгородиться, и гадает: какой ее видит соулмейт? Растрепанной, жалкой, испуганной? С румянцем гнева на щеках? С широко распахнутыми серыми глазами, в которых отражается его силуэт и трепещет беззвучная мольба? — Ран, пора валить отсюда, — красноречиво намекает тот, кто пару минут назад сломал Кэру руку — он все еще находится в состоянии шока и что-то шепчет, пытаясь унять боль.       Ран, — мысленно повторяет Харуми. — Вот как его зовут. Ран.       Упомянутый Ран хмыкает, и согласно кивает. — Идем, Риндо.       Едва она успевает подумать — спасена; как он добавляет небрежно колкое: — Ты, тыковка, идешь с нами.       Она вспыхивает, заливаясь алой краской до корней волос — которые и впрямь светло-рыжие, невообразимого персикового оттенка. Их странный цвет — ее крест, который она несет с самого детства; мама утверждает, что у отца шевелюра была точь-в-точь такого же цвета, и просит Харуми не красить волосы. Вада смиренно соглашается, а на все шутки одноклассников не обращает внимания.       Но пропустить такое от соулмейта — брошенное с издевкой, — выше ее сил. Ладони сжимаются в кулаки, ногти больно впиваются в кожу, оставляя красные следы-полумесяцы. Харуми кажется, что она сейчас закричит от злости, но получается только выдавить жалкое: — Я с вами никуда не пойду. — М? — оборачивается Ран, успевший сделать пару шагов в полной уверенности, что она последует за ними. Вздергивает одну бровь — с нескрываемой иронией уточняет: — Что ты сейчас сказала? — Я с вами никуда не пойду, — набравшись храбрости, зло повторяет Вада. — Мне нужно помочь подруге. — Послушай, тыковка, — тон меняется с насмешливого на снисходительный. Ран полностью поворачивается к ней, одновременно засовывая руки в карманы брюк, и смотрит с жалостью. — Ты вообще ничего не понимаешь? Если я говорю, что ты идешь с нами — ты идешь с нами. Это ты в состоянии уяснить? — Нет.       На лице Риндо, слушавшего их диалог молча, появляется выражение брезгливости. Наверное, так выглядит человек, заметивший раздавленную гусеницу под подошвой своего сапога.       Харуми старается справиться с нервной дрожью, но три тела, скрюченные от боли на земле, услужливо напоминают ей: это может случиться и с тобой. Не сопротивляйся, если хочешь остаться целой. — Харуми, — плачущим голосом говорит Маки. — Я сама справлюсь, не беспокойся. Хэчиро уже лучше.       Цувада понемногу приходит в себя — ладони Маки с трепетом оглаживают его щеки, размазывая кровь по загорелой коже, беспрерывно порхают, даруя анестезию. Сама Маки — бледная, как мел, залитая слезами; Харуми вдруг понимает, что она до смерти напугана. — Ладно, — ошарашенно отвечает Вада. — Если ты уверена… — Уверена. Пожалуйста, уходи, — с нажимом произносит Маки, перебивая ее. — Вы утрясли свои вопросы или нет? — раздраженно вмешивается в беседу Риндо. — Нам, блять, тут час что ли стоять, пока вы треплетесь?       Харуми вздрагивает от резкого тона и инстинктивно — черт бы побрал все это, — смотрит на своего соулмейта. Ран безразлично оглядывает окрестности, и его лицо — красивое и бездушное, как мрамор, — абсолютно не меняется, когда он натыкается взглядом на Кэру, у которого, похоже, закончились силы жаловаться на боль. Ни капли сочувствия к тем, кто пострадал от рук его брата. — Шевелись, — бросает Риндо, с угрозой глядя на Харуми.       Он первым делает шаг в сторону выхода с поля — вместе с ним, синхронно, будто они две копии друг друга, двигается и Ран. Вада еле перебирает ногами позади них, плетясь в двух метрах.       Ее никто не дожидается, не предлагает помощи: понести сумку с учебниками, которая весит прилично; никто даже не спрашивает — как ты себя чувствуешь после увиденного? Рану, как подозревает Харуми, вообще на нее плевать — он так уверен, что она не посмеет его ослушаться, что ни разу не оборачивается. Впрочем, ему и ни к чему — Вада плетется за ними, как собачонка за хозяином, время от времени наступая в мелкие лужи, и думает: за что ей это все? Зачем она вообще им подчиняется?       Надо развернуться и пойти домой, — мелькает в голове здравая мысль. Харуми уже потихоньку замедляет шаг, увеличивая дистанцию, как один из спутников негромко говорит ей: — Почти пришли. Не вздумай куда-нибудь смыться.       Намерение незаметно сбежать исчезает в тот же миг. Они проходят еще метров десять и останавливаются перед серым многоэтажным домом с облицовкой из штукатурки — высокий, он нависает над Харуми, давя своим размером — сама Вада живет в скромной пятиэтажке теплого желтого оттенка.       Внутри — поблескивающая в белом свете ламп плитка, лифт с зеркалами и тишина. Они поднимаются на десятый этаж, и Харуми физически некомфортно находиться с братьями в просторной кабине — она сразу же прижимается лопатками к стене, занимая оборонительную позицию. К счастью, никто на нее не нападает — пока.       На лестничной клетке Риндо указывает ей на дверь, звеня ключами: — Сюда.       Он заходит первым, Вада — за ним. За ее спиной возвышается Ран — Харуми буквально чувствует его взгляд на затылке, и от этого по позвоночнику ползут противные мурашки. В прихожей темно и тесно сразу трем людям — еще шаг, и Харуми упрется в Рана, а еще не по себе от того, что она почти ничего не видит, поэтому она здорово пугается, когда на плечо ложится чужая ладонь. — Риндо, включи свет, — раздается шепот над ее ухом. Харуми кажется, что он похож на голос из преисподней. Наверное, таким голосом демоны и искушают невинные души — тихим и вкрадчивым.       Странные мысли улетучиваются из головы, когда под потолком вспыхивает лампочка. Вада стаскивает промокшую насквозь обувь и машинально идет вслед за Риндо — в большую комнату. Здесь обстановка почти спартанская, минимум мебели — угловой диван, заваленный подушками, занимает большую часть помещения, а на оставшееся пространство приходится гигантский телевизор и круглый стол с четырьмя стульями. — Туда, — подсказывает Ран, когда Харуми застывает на месте.       Снова хватает ее за плечо — не грубо, но и не ласково, и подталкивает в сторону дивана: — Сядь там.       Харуми присаживается на краешек, отодвинув груду подушек в сторону, складывает руки на коленях, как примерная девочка. Ран устраивается за столом, вытянув длинные ноги, а Риндо возится с чайником, что-то бормоча себе под нос. — Ну что, пришла пора знакомиться, — на лице соулмейта расцветает ядовитая улыбка.       Он склоняет голову набок, придирчиво оглядывая ее коленки, обтянутые белой тканью школьных гольф. Харуми подавляет желание натянуть на них юбку. — Ран Хайтани. А это, — он слегка ведет подбородком в сторону Риндо, — мой брат, Риндо. — Харуми Вада, — на автомате отвечает Харуми прежде, чем до нее доходит страшная истина.       Братья Хайтани. Роппонги. Массовая драка. Убийство. Исправительная колония. Громкие слухи и пересуды. Испуганные глаза, когда кто-то произносит эту фамилию. Вада пытается проглотить комок, вставший в горле, и пальцами нервно комкает край юбки. Хуже просто быть не может. — Слышала о нас? — спрашивает Ран, внимательно следя за ее реакцией. — Немного, — честно признается Харуми.       До нее долетали ужасающие отрывки — убили взрослого мужчину, забили насмерть. Безжалостные монстры. Короли Роппонги.       Риндо, прислонившись спиной к кухонному столу в ожидании, пока вскипит вода, поправляет очки в тонкой оправе и буднично заявляет: — Наверняка все, что ты слышала — правда. Чай или кофе?       Опрометчивое заявление, — думает Харуми. Она еще не видела людей, которые бы так спокойно признавались в совершенных преступлениях, которым не было стыдно за содеянное. — Чай, пожалуйста.       За что Вселенная так на нее разгневалась? Что это, карма или просто Харуми такая невезучая? Не так она представляла себе встречу с соулмейтом. И уж тем более даже в страшном сне не могла представить, что он окажется убийцей. У нее в голове не укладывалось: как можно прервать чужую жизнь, а потом спокойно расхаживать, при этом гордо именуя себя королем?       И где гарантии, что одной из следующих жертв не станет она, Харуми? Риндо, судя по всему, ничего не стоит сломать руку и ей тоже — он смотрит на нее волком, и ей думается, что у него уже проскальзывает подобная мысль.       Словно угадав, о чем она размышляет, Риндо говорит: — Вздумаешь кому-нибудь рассказать о сегодняшнем — ни одной целой кости не оставлю. — Тц, Риндо, — притворно морщится Ран. Харуми чувствует — на деле он не возмущен поведением брата. — Не пугай ее, она и без того бледная. Тыковка, ты же умненькая? Тебе не надо объяснять столь простые вещи?       Манера речи соулмейта пугает ее больше, чем грубость второго брата — тот хотя бы не скрывает своей неприязни, демонстрируя ее в открытую, а Ран словно пытается выглядеть милым, но Харуми за овечьей шкурой видны острые зубы хищника.       И вместе с тем он притягателен в своих попытках казаться вежливым. Тонкие гибкие пальцы, больше подходящие пианисту или художнику, чем убийце, выстукивают дробь по столешнице, затем сбиваются и замирают в воздухе. Харуми шумно выдыхает сквозь зубы: — Да. Не надо. — Вот и отлично, — лениво растягивает губы в улыбке Ран. — Расскажешь немного о себе?       Риндо ставит на стол три чашки — Харуми воспринимает это как приглашение присоединиться. Она садится напротив Риндо, оказываясь по левую руку от Рана, и едва успевает дотронуться до ближайшей чашки, как начинается допрос. По-другому это не назвать: ее спрашивают, в какой школе она учится, где живет, кем работают родители…       Столь рьяный интерес пугает Харуми. Она ощущает себя бабочкой с оторванными крыльями, которую поймал любопытный ребенок. Каждый новый вопрос оставляет все меньше тайн и — все меньше воздуха; каждый новый вопрос — как крохотный надрез на ее теле, сделанный опытной рукой студента, препарирующего лягушку.       На робкую попытку выяснить что-то и о них ее бесцеремонно затыкают взмахом руки и грубой фразой: — Рано тебе еще знать.       Сплошное издевательство. Но она покорно замолкает, потому что так велит инстинкт самосохранения — как только прозвучала фамилия Хайтани, страх достиг размеров космоса. — Уже поздно, — Риндо бросает быстрый взгляд в сторону окна. — Да, — поспешно соглашается Вада, и даже привстает, собираясь немедленно уйти.       Риндо своей репликой предоставил ей идеальную причину для побега — на улице уже стемнело, и ей следует отправляться домой, чтобы не возвращаться потом в ночи. Харуми уже видит, как она выходит отсюда — и больше никогда не возвращается. Как будто это так просто — сбежать от предназначенного тебе судьбой. — Постой, — вдруг говорит Ран, и Харуми замирает в неловкой позе. — Сядь.       Она уже ненавидит его за этот приказной тон. Встань, сядь, ответь — она ему что, игрушка? И все же она садится обратно на стул, с неестественно прямой спиной, напряженная, как струна. Ран подпирает щеку раскрытой ладонью и внимательно ее разглядывает, а когда напряжение достигает критической отметки, произносит вальяжно: — Значит, так, тыковка. Я в эту хуйню с соулмейтами не верю — про притяжение и прочие слащавые глупости. Да и ты у меня ничего, кроме скуки и раздражения, не вызываешь. Но иметь под рукой личного врача — довольно неплохо, как думаешь?       Харуми думает, что это как раз-таки очень обидно, особенно для нее, но стискивает пальцами ручку чашки, из которой так и не успела сделать даже глотка.       Ее ответа никто не ждет — Ран с изрядной долей ехидства продолжает: — Сначала, конечно, требуется это проверить.       Харуми не успевает ничего сказать или сделать, как он привычным движениям достает из кармана нож и резким движением проводит лезвием по второй ладони. Поперек ширится порез, кровь — алая, глянцевая, — крупными каплями скатывается с пальцев и падает на стол. — Блять, — морщится Риндо, недовольно глядя на кровавое пятно. — Хоть бы предупредил. Убирать потом сам будешь. — Ну, — Ран протягивает ей руку, — давай поглядим, сможешь ли ты забрать мою боль.