Хорошим девочкам не везёт в любви

      Привлекательность истинных душ заключается в том, что ты больше не будешь одинок. Отныне ты сможешь делить не только радость, но и боль с кем-то — пополам. Известно, что предназначенные друг другу люди — две половинки одного целого, — бросятся ради истинного и в огонь, и в воду.       Приверженцы и романтики уверяют, что найти избранного — великое счастье. Природа мудра и многогранна, говорят они: женщины терпеливее и милосерднее мужчин, поэтому Вселенная даровала им способность забирать боль своего партнера, принимать ее, как свою.       Мужчины же получают волшебную анестезию, заряд сил от физического контакта с соулмейтом, прекрасное самочувствие и — кто бы сомневался! — постоянное влечение к той, кого выбрала судьба.       Харуми воспринимает это как издевательство над всеми девушками разом. Возможность облегчить чужие страдания, конечно, вещь прекрасная — но не тогда, когда кто-то намеренно злоупотребляет этим подарком.       Как, например, сейчас поступает Ран Хайтани.       По поводу сексуального влечения тоже есть вопросы — не каждой понравится быть объектом плотских утех. Но многих девушек устраивает — призрачная иллюзия желанности закрывает глаза лучше розовых очков.       Здесь ее соулмейт тоже нарушает правила. Ран Хайтани прямым текстом заявляет, что Харуми Вада не привлекает его как женщина.       Как ни странно, Харуми даже не думает обижаться. Ей становится легче — изнасилования она бы не пережила, а добровольно спать с Хайтани точно бы не стала. Это все равно что самовольно засунуть голову в пасть льва и гадать: пронесет или нет? — Ты боишься крови? — спрашивает Риндо, уставший ждать чуда.       Харуми переводит взгляд с четырех безобразных капель на столе, сглатывает слюну и выдает тихое: — Нет. — Тогда в чем дело? — хмурится Риндо. — Ран, тебе все еще больно? — Еще пара минут — и я забуду, что у меня порезана ладонь, — раздраженно цедит Ран. — К черту!       Он сам хватает ее за руку.       Вселенская несправедливость заключается в том, что Харуми никто не спрашивает. Ни ее соулмейт, ни сама Вселенная — как только чужая окровавленная рука сжимает ее пальцы, в левой ладони расцветает жгучая боль.       Харуми ожидает этого, но все равно дергается, шипя сквозь зубы проклятие.       Ран прищуривается, морщит лоб, раздумывая над чем-то, и обращается к сгорающему от любопытства брату: — Боль прошла. Вообще ничего не чувствую.       Харуми наконец удается вырвать свои пальцы из цепкой хватки. Она подходит к раковине, брезгливо моет руки под струей ледяной воды, но жжение от фантомного пореза не утихает. Это непривычно. Ладонь — абсолютно целая, а болит так, будто в нее воткнули нож.       За ее спиной братья тихо что-то обсуждают.       Закрыв кран, Харуми тщательно вытирает руки полотенцем, и прислоняется спиной к стене. Ее соулмейт — чертов психопат. — Эй, чего там встала? — обращает на нее внимание Риндо. — Давай, иди сюда. — Не пойду, — от ярости у Харуми голос дрожит. — Мне надо домой.       Она чертовски зла. Он мог хотя бы спросить! Неужели для него совсем ничего не значит то, что ей больно? — Проводи ее, Риндо, — кивает Ран, и задумывается о чем-то своем. Видно, и вправду не значит. — Не нужно, — возражает Вада. — Я сама…       Ран выныривает из своих мыслей, смотрит на нее — сначала с недоумением, потом — со злостью, и спрашивает: — Я разве интересовался твоим мнением?       Это слишком даже для нее.       Харуми Вада всегда придерживается образа примерной девочки, послушной дочери, ответственной ученицы и доброй подруги. Она не лезет на рожон, улыбается старшим, не забывает прибраться дома и вовремя выполнить домашние задания. Харуми Вада не привыкла сопротивляться чему-либо. Она плывет по течению.       Инстинкт самосохранения шепчет ей: эй, дурочка, закрой свой ротик, и молча топай домой в сопровождении младшего головореза.       Харуми Вада ослеплена гневом настолько, что не слышит его. — Я твоего тоже не спрашивала, — резко отвечает она.       На кухне воцаряется тишина — тяжелая и нехорошая. Воздух сгущается настолько, что его можно резать ножом. Ран продолжает смотреть на нее, и в его взгляде впервые загорается искорка интереса. — Дерзишь? — с жуткой улыбкой вопрошает он.       У Харуми внутри все мелко трясется от ужаса. Ран медленно поднимается из-за стола и делает первый шаг к ней, прижавшейся к стенке. — Что, язык отсох? Секунду назад ты была такая смелая.       Он замирает напротив нее — непозволительно близко, ставит свою ногу между ее ступнями, коленом касается внутренней стороны бедра. От страха Харуми превращается в гипсовую статую. Язык и впрямь не слушается — она может только пялиться на его отвратительно-красивое лицо, скрывающее чудовище, и сил на то, чтобы двинуться или отвести взгляд — нет. — На будущее — никогда не груби мне, — Ран наклоняется, почти дотрагиваясь губами до ее щеки. — Иначе последствия будут непредсказуемыми. Тебе они не понравятся.       Его дыхание действует эффективнее пламени — опаляет ее кожу, посылая теплую волну мурашек вниз.       Это низко даже для природы, — думает Харуми.       Ее собственное тело — предатель, реагирует на соулмейта как положено. В животе просыпаются бабочки, расправляют крылья — одна за другой, щекочут внутренности изнутри.       Когда Ран отстраняется, Харуми стоит огромных усилий остаться на месте, а не двинуться вслед за ним.       Словно он — ее Земля, а она — Луна, его единственный и верный спутник. — Риндо, проводишь ее? Мацуо что-то болтал о новой банде в Минато. — Хорошо, — недовольно отзывается Риндо, вставая. — Пойдем.       Проходя мимо Харуми, он слегка задевает ее плечом. Это служит сигналом к действию — Вада отмирает, и на трясущихся ногах следует за Риндо в прихожую.       Мокрые кеды неприятно холодят ступни, зато погода на улице замечательная. Уже тепло, но до жаркого июля еще полтора месяца, а во влажном после дождя воздухе чувствуется слабый аромат глициний. Риндо идет впереди, засунув руки в карманы брюк, и с независимым видом осматривает окрестности.       Харуми же разглядывает его растрепанные светлые волосы с причудливым мелированием, элегантные очки, широкие плечи и думает, что у Риндо не бывает проблем с женским полом. В отличие от брата, он не вызывает желание умереть на месте, чтобы кончина была безболезненной. Он вообще кажется Харуми более человечным, поэтому она решает поговорить с ним.       Попытка не пытка, — думает Вада, и спрашивает: — Вы с братом живете вдвоем? — Да, — безэмоционально отвечает он. — А сколько Рану лет? — Двадцать.       Харуми прикусывает щеку изнутри. У них разница в два года — в конце мая ей исполняется восемнадцать. — А тебе? — Девятнадцать. — Мы — почти ровесники, — улыбается Вада. — Угу.       Харуми с раздражением косится на него. Интересно, он со всеми такой неразговорчивый или просто ей так повезло? Она все же решает не отступать, и плевать, что Риндо посматривает на нее с недовольством. — А где ваши родители?       Не стоило спрашивать, — понимает Харуми сразу же. Лицо Риндо искажается в хмурой гримасе, перед тем как он звучно бросает: — Не вздумай что-то такое ляпнуть Рану, иначе костей не соберешь. — Поняла, — кивает Харуми. — Спасибо за предупреждение.       Они спускаются в метро, доезжают до нужной станции, и доходят до ее дома в полном молчании. Редкие прохожие, завидев Риндо, шарахаются на другую сторону, женщины просто отводят взгляды и ускоряют шаг. Харуми запоздало думает о том, что не стоило показывать, где она живет, но вспоминает, что уже назвала свой адрес на «допросе». — Спасибо, — вежливо говорит она, когда они останавливаются перед ее домом. — Не стоит. Это не моя инициатива, — старательно выговаривает Риндо, ладонью проводя по растрепанным волосам. И напоследок уточняет: — Не обольщайся. Единственная твоя ценность… — Да-да, я поняла, — с нервным смешком перебивает его Харуми. Зябко поводит плечами – к ночи становится прохладнее. — Но все равно – спасибо, что проводил. Мог бы и отказаться.       Риндо впервые выдает нечто, похожее на улыбку. Нормальную такую, человеческую.       Если бы он тренировался чаще, от его улыбки женщины бы штабелями падали, — мелькает абсурдная мысль. — По поводу родителей, — вдруг решается он. Голос его становится чуть более хриплым. — Они умерли. Так что… — Соболезную, — шепчет Харуми, и кивает. — Я не буду спрашивать Рана про них. Спасибо за доверие. — Да что ты заладила? — вспыхивает Риндо. — Спасибо, да спасибо! Других слов не знаешь? — Это называется вежливость, — выгибает правую бровь Вада. — Вам с братом, кстати, не мешало бы с ней познакомиться.       И испуганно охает. Каким бы приятным Риндо ни казался на фоне старшего, именно он сломал Кэру руку. Возможно, даже не одну.       Но младший Хайтани пропускает ее грубость мимо ушей и, махнув рукой, исчезает за поворотом. Кажется, пронесло.       Дома ненавязчиво пахнет мамиными духами и выпечкой. Харуми устало скидывает кеды, бросает сумку на пол, и топает в ванную. Ей просто необходим горячий душ и чашка чего-то сладкого. Только не чая.       Когда она выходит, мама на кухне разогревает поздний ужин. Ее волосы аккуратно собраны в низкий пучок, под глазами — тени усталости. — Ты поздно, — замечает она с улыбкой. — Неужели внеклассные занятия занимают так много времени?       Харуми ненавидит врать ей, поэтому честно отвечает: — Занятий сегодня не было. Я повстречала своего соулмейта.       Ее мама — всегда безукоризненно вежливая, невозмутимая, вдруг радостно подпрыгивает, и хлопает в ладоши. Микроволновка издает тихий писк, который теряется на фоне веселого голоса матери: — Хару, это просто чудесно! Какой он? Как вы познакомились? Успели друг друга узнать?       Не то слово, — мрачно думает Вада. — Он… Он старше. На два года. Ему двадцать. Зовут Ран. И у него есть брат. — Неплохо для первого раза, — кивает мама, раскладывая еду по тарелкам. Наливает минеральную воду в высокий стакан, бросает в него ломтик лимона. — Мы… Мало разговаривали, — Харуми понимает, как это звучит, и поспешно исправляется: — Он очень спешил. — А, — понимающе улыбается мама. — Он где-то работает? Учится?       Нет. — Я не знаю. — Вы договорились встретиться?       Нет. — Ну, почти. Мам, давай не будем, — просит Харуми. — Мне… Немного неловко. — Ладно, — мама подмигивает. — Но в следующий раз тебе не отвертеться, так и знай.       Они еще немного беседуют — в основном мама рассказывает про работу, надоедливых пациентов и их вечно тревожащихся родственников. Под конец трапезы Харуми нервно покусывает губу, и решается спросить то, что ее мучает: — Мама, а что, если мой соулмейт окажется… Не тем?       Амено Вада откладывает в сторону палочки, и внимательно смотрит на дочь. — Хару, ты боишься, и это вполне естественно. Когда я встретила твоего отца, то была немного разочарована. Знаешь, у него были эти вечно растрепанные рыжие волосы… И репутация школьного хулигана, — мама смеется. — Но потом, когда мы познакомились поближе, я смогла разглядеть его прекрасную душу. И полюбить. Поэтому лично мое мнение — нужно дать шанс тому, кого тебе выбрала судьба. — А если он, — Харуми мнется, подбирая слова, чтобы не напугать маму, — если он окажется грубым и неприятным человеком? — Мы не рождаемся злыми, Хару, а становимся ими, — серьезно говорит мама. — Должно быть что-то, что послужило причиной появления агрессии. Если найти ее, то все возможно исправить. Мне кажется, твой соулмейт достоин спасения. — Да, наверное, — соглашается Вада.       Когда мама уходит спать, Харуми еще долго лежит без сна, раздумывая над ее словами.       Ее соулмейт — убийца. Если бы мама знала, сказала бы она то же самое?       И заслуживает ли Ран Хайтани вообще спасения? Нет, не так. Нужно ли оно ему?..