Хорошим девочкам не везёт в любви

      Свидание. У нее. Вечером. — Ты, блять, издеваешься?       Ран смотрит на Харуми Ваду, застывшую перед ним, пребывающую в ужасе, но еще — недолго осталось, — не сломленную. Ему плевать, что они стоят посреди улицы — случайным прохожим приходится огибать их и недовольно цокать, пряча в опущенных уголках губ желчные замечания.       Харуми Вада достает Рану до плеч, у нее густые рыжие волосы с нелепой заколкой, и серые глаза, похожие на небо в пасмурный осенний день. Это первое, о чем думает Хайтани, когда видит ее на той заброшенной свалке — а потом словно обухом по голове ударяет: твоя, твоя, твоя.       Твой соулмейт.       Это осознание вызывает в нем панику. Бьет сильнее, чем удар Сауса в грудную клетку, когда в исправительной колонии Ран подставляется вместо Риндо.       Он ненавидит соулмейтов, их поганую связь и все, что с ними связано.       Он собирается бросить ее там, на свалке, с похотливыми ублюдками, и сделать вид, что ничего не было.       Он не знает, почему его тело не слушается. Почему у него вырывается это насмешливое «тыковка» — из его уст это кажется почти комплиментом, потому что Ран Хайтани ничего, кроме ругательств и крови из своего рта не выплевывает.       Он не знает, почему не может отвести глаз от ее коленок, когда она сидит на их, мать твою, с Риндо диване, и испуганно комкает края своей юбки.       Харуми Вада — типичный пример того, какой не может быть его девушка. У нее идеально выглаженная рубашка, безупречный маникюр и бледно-алые губы, не тронутые помадой. В сумке — тетради, наверняка разложенные по цветам, аккуратно подписанные, с вклеенными розовыми стикерами. В табеле — высший балл по успеваемости, спина всегда ровная; на теле ни единой уродливой отметины.       Ран Хайтани понимает, что им не по пути.       Харуми Вада с ее светло-рыжими локонами, собранными в строгий пучок, серыми глазами, бледной кожей, чуть тронутой веснушками, и округлыми коленками — из другого мира. Они не должны были встретиться, как две параллельные.       Он видит в ее глазах страх, потом — омерзение.       Это позволяет держать себя в тонусе, не расслабляться, не пялиться на нее, как на восьмое чудо света, невесть как оказавшееся в его квартире. Примерная девочка слышала о них еще до встречи — ее ресницы трепещут от ужаса, когда он подходит к ней близко-близко, так, что еще сантиметр — и их губы неумолимо столкнутся друг с другом, вызывая крушение.       От нее пахнет чем-то цветочно-миндальным; Ран вспоминает, что миндалем пахнет цианид, и крышу начисто сносит от злобы на дурацкую госпожу Вселенную. Почему, блять, он встречает Харуми Ваду в тот день на заброшенной свалке? Сотни людей умирают, не найдя свою пару — Ран до сего момента искренне верит, что станет одним из этих счастливчиков.       Ему на хрен не нужна никакая предназначенная.       В глазах Харуми Вады он читает надпись «убийца» огромным шрифтом, и желание съебаться на другой край планеты подальше от него.       Ран считает, что это правильно. Он уверен, что эта встреча — последняя. Он просит Риндо проводить ее, чтобы их ничего не связывало.       Той же ночью они после собрания пиздят каких-то малолеток в Роппонги, возомнивших себя крутыми — в момент, когда Рану прилетает под дых, перед глазами почему-то мелькает ее лицо, удивленно распахнутые глаза цвета хмурого неба, и россыпь веснушек на маленьком носу с вздернутым кончиком.       В свой ответный удар он вкладывает столько силы, что мелкий уебок отлетает в другой конец подворотни, а руку непривычно сводит. Ловит задумчивый взгляд брата, машинально кивает — все в порядке, а сам понимает: нихуя. Все пошло по пизде.       И виновата в этом Харуми Вада, черт бы ее побрал.       Уже дома, обрабатывая ссадину Риндо между лопаток, Ран снова чувствует на себе изучающий взор младшего брата, и говорит: — Она ничего не меняет. Все остается как раньше. Ты, я и Роппонги. Больше мне ничего не надо.       Он знает — брату важно это услышать.       Риндо недовольно цыкает, когда проспиртованная ватка касается раны, дергает плечами и замечает: — Но она никуда не денется. С каждым днем связь будет все крепче, ты сам в курсе. Скоро вам придется проводить больше времени вместе. — Перетерплю, — коротко отвечает Ран и выбрасывает ватный диск в унитаз. — А если нет? — успевает задать вопрос Риндо, глядя, как спешно брат покидает ванную. Сбегает. — Никаких «если».       На кухне Ран прислоняется лбом к прохладному оконному стеклу, наблюдая за не спящим Роппонги. Где-то там, через пять-шесть улиц, стоит их старый дом с еще, может быть, целыми качелями во дворе и забросанной окурками песочницей.       И, может быть, местный сброд, пропивший души лет двадцать назад, еще помнят их с Риндо маленькими. Мать отправляла их гулять на улицу, где они шлялись без дела, пока она трахалась с очередным клиентом за дозу чего-то покрепче экстази.       Ран криво усмехается.       Надо отметить, что она не всегда была такой. Их с Риндо родители не были соулмейтами. Отец тогда правил в Роппонги, а мать была первой красавицей; неудивительно, что они не смогли пройти мимо друг друга. Вот почему их шаткий союз продлился чуть более шести лет — Риндо исполнилось четыре, когда отец нашел свою предназначенную.       В тот день их уютный маленький мир рухнул, рассыпавшись осколками.       Мать рыдала сутками напролет, забывая о том, что в квартире, помимо ее горя, еще два испуганных мальчика. Риндо капризничал, постоянно просил есть, плакал и ночью цеплялся за Рана всеми конечностями. Отец в первые месяцы иногда заходил — по понедельникам и пятницам, но со временем визиты стали все более редкими, пока не прекратились совсем.       Когда Рану исполнилось девять, мать вернулась с работы раньше обычного, с бледным лицом, искусанными в кровь губами и сказала: — Отец умер. Зарезали в драке.       Села на стул и заплакала.       Через месяц в их квартире объявился заместитель нового лидера Роппонги. Здоровенный мужик с татуировками, выбритыми висками и вонючей сигарой в зубах. Он принес пакет продуктов, а вместе с ним кое-что для «прелестной Минору-сан», завернутое в бумажный шелестящий пакетик.       Мама расцвела. Стала чаще улыбаться и прятала дрожащие руки. Сначала Ран искренне радовался тому, что она пришла в норму. Риндо не отлипал от матери, а та только смеялась, трепала его по волосам и просила «быть потише».       Быть потише — это, блять, ее вечная просьба. Потише, Риндо, мама думает; потише, Ран, у меня болит голова…       Они научились ходить по квартире бесшумно, как призраки. Тогда-то Ран случайно и увидел, как мать принимает наркотики, заглянув в ее комнату. Тело парализовало от ужаса; в силу возраста он еще не понимал, что это — конец.       Ран умолял ее бросить. Она просила «быть тише», «заткнуться», «не забивать ей голову глупостями». Но Ран не хотел затыкаться, и в итоге мать бросила их: через полгода стала водить домой клиентов, чтобы заработать на дозу. Заместитель противно ухмылялся, выдыхая дым при встрече Рану в лицо, и ласково называл их «щенками шлюхи» или «дьявольскими отродьями».       В пятнадцать Ран избил его так, что повредил себе руку, пока Риндо держал орущего проклятия заместителя. В планах убийство не значилось — но эта сука, видимо, решила, что Хайтани мало досталось, и сдох в скорой по пути в больницу.       Жалел ли Ран когда-нибудь, что стал причиной его смерти? Нет. Будь его воля, он бы все повторил. За исключением одного — Риндо оставил бы дома.       Он украл у брата детство, протащил через ад в исправительной школе, вместо школы и игры в мяч с местными ребятами заставлял изучать борьбу. Терпеливо выслушивал все обиды и претензии, защищал, обучал, наставлял — обещал ему лучшую жизнь.       Дороже Риндо у Рана никого не было. И давным-давно, когда испуганный криками матери маленький Риндо прижимался к нему, путаясь в одеяле, и сбивчиво спрашивал: — Когда ты найдешь соулмейта, то тоже уйдешь? Тоже?       Ран клялся ему, что никогда его не бросит. Никогда.       А потом появилась эта Харуми Вада с веснушками, коленками и аккуратными тетрадками. И Ран не мог перестать думать о ней, поэтому на третий день после их встречи приперся к ней в школу — зуд под кожей стал невыносимым, все тело ломило, настолько было болезненным желание коснуться ее, почувствовать сладкий цветочно-миндальный запах.       Он уже был на грани. День выдался паршивым. Юруи с дружками удачно подвернулись под руку. Выбесили его до трясучки — Ран не мог вспомнить, когда в последний раз бил кого-то без перчаток.       Он слышал почти весь их диалог. Харуми Вада держалась стойко. Отстранённо-холодно, как и подобает примерной девочке.       Ран понимал, почему Юруи с дружками было весело. Харуми Вада не из их мира. Она делит мир на черное и белое, одобряет действия полиции и осуждает малолетних бандитов; презрительно вздергивает свой носик, когда видит чумазых детей, шныряющих в толпе в поисках лакомой добычи в виде кошелька или сотового.       О том, что этим детям жрать нечего, а в приюте творится такое, что лучше повеситься, Харуми Вада не думает.       И Ран хочет ненавидеть ее за это, но когда она стоит напротив него, расправив дрожащие плечи — у него ничего не получается.       Он проигрывает, когда она говорит о свидании.       Проигрывает, когда называет ее «тыковка».       Проигрывает, когда останавливает свой кулак за считанные сантиметры до ее лица, а внутри все скручивается от ужаса при осознании — он мог ее ударить. Причинить боль.       Харуми Вада ведет со счетом 3:0, и при этом особо не старается. Рану хочется спросить, как же зовут того «счастливчика», с которым она идет на свидание, но он сдерживается, и вместо этого цедит: — Да мне поебать. Шевелись давай.       И облегченно выдыхает, когда она послушно идет за ним к поезду. В метро как обычно народу до хера и больше; чтобы не потерять ее из виду, Ран берет Харуми за руку.       Пальцы ледяные, слегка подрагивают. От нее волнами исходит страх и еще что-то — наверное, отвращение, — понимает он; но когда человеческая масса прижимает их друг к другу, прикрывает веки и думает: да похуй.       Наслаждение от такой, казалось бы, обыденной вещи, перебивает все принятые им решения. Иллюзия того, что она принадлежит ему — упоительно-сладкая, заманчивая, как идеально выстроенная ловушка. Люди вокруг думают, что они влюбленная парочка, не замечая, как предательски дрожат губы у Харуми, и как она сдерживается, чтобы не вырвать ладонь из цепких пальцев Рана.       Толпа вышвыривает их на перрон; чужая рука еле заметно подрагивает. Ран отпускает с огромным сожалением, прислушавшись все-таки к голосу разума: идти с ней вот так по Роппонги — верх идиотизма, а он никогда идиотом не был. — Пришел наконец-то, — Риндо открывает им дверь, и сурово поджимает губы, видя, что брат не один. — А, и ты здесь? — И я, — соглашается Харуми, заходя вслед за Раном в тесную и темную прихожую. — Привет, Риндо. Как дела? — Были ничего, пока ты не пришла, — отзывается он.       Вымученная улыбка на лице Харуми увядает. К счастью, в темноте не видно, как предательски увлажняются ее глаза. — Включи ебаный свет, — шипит Ран, и ударяет по выключателю. — Неужели, блять, сложно?       Прихожую заливает тусклое мерцание — лампочку давно следовало бы заменить на более мощную. Харуми снимает кеды, аккуратно ставит их у стенки — пятка к пятке, носок — к носку.       Соответствует званию хорошей девочки. — Чего разорался? — флегматично смотрит на него поверх очков Риндо.       Еще раз окидывает брата внимательным взглядом, и бесцеремонно тыкает в него пальцем: — Ты подрался? — Юруи с дружками захотелось посмотреть на моего соулмейта, — хмыкает Ран.       Замечает, как Харуми поставила обувь, и раздраженно закатывает глаза. Что и требовалось доказать — Вада не из тех, кто нарушает рамки и приличия, переступает законы и живет в свое удовольствие. Она из тех, кто вечно боится осуждения, порицания; выдавливает из себя приторные улыбки, предназначенные суровым преподавателям; старается заслужить похвалу окружающих.       А еще от нее пахнет ядом.       Она меня погубит, — приходит на ум неожиданная, но такая ясная мысль. И сердце Рана заходится в неровном ритме, когда Харуми поднимает руку и легонько дотрагивается до его щеки.