Хорошим девочкам не везёт в любви

— Ты что делаешь?       Резкий тон возвращает Харуми в реальность. На секунду, всего лишь на жалкое мгновение, ей кажется, что все можно исправить. Старые обиды — забыть, сомнения — выбросить, постараться принять своего соулмейта, понять его и прочувствовать.       Когда Ран в метро хватает ее за руку, она сначала пугается, но потом появляется это странное, зыбкое ощущение безопасности.       Рядом с ним, — осознает Вада. А еще она понимает, что не боится его. Это ведь хороший знак, верно? Надежда на то, что все можно исправить.       Но Ран Хайтани ничего исправлять не хочет, потому что, по его мнению, все и так нормально. Пальцы Харуми касаются его щеки — на безупречной коже виднеется крохотная капля крови Юруи, и для нее это выглядит неправильно, Вада хочет стереть подсохшее пятнышко, а получает взамен только грубые пальцы на своем запястье и резкое: — Ты что делаешь? — У тебя кровь на щеке, — оправдывается Харуми. — Надо было просто сказать. Не люблю, когда меня трогают, — строго говорит Ран, а ей приходится закусить губу, чтобы истерически не рассмеяться.       Я тоже не люблю, я тоже, — хочется выпалить Харуми, но она благоразумно придерживает язык — да и ее никто не спрашивает. — Иди на кухню, — Ран скрывается за одной из трех дверей, темнеющих на фоне бледно-желтых стен в коридоре. — Жди меня там. — Есть, хозяин, — еле слышно бормочет Вада, которой некуда деть свою злость.       Огрызаться и спорить в открытую — себе дороже. Просто уйти — не получится. Остается третий вариант — смириться и терпеть, поэтому она послушно заходит на кухню, где у стола что-то вдохновленно режет Риндо.       Огромный нож в его руке поблескивает, похваляясь острозаточенными боками, и Харуми усаживается на диван, наблюдая за попытками младшего Хайтани порезать мясо. Куски выходят кривыми и уродливыми — один вдвое больше второго, третий Риндо просто отрывает, явно психуя. — Ты готовишь ужин? — А ты не видишь? — недобро косится на нее Риндо, не выпуская из рук нож. — Я могу помочь, — вежливо предлагает Харуми.       Дома готовит обычно мама, но и Вада — не маленькая девочка, знает, как себя прокормить в случае очередного форс-мажора в больнице. — Спасибо, обойдемся, — язвительно шипит Риндо, колючий, словно ёж. — Тебе еще Рана за руку держать.       Харуми молча кивает, продолжая наблюдать за неравным поединком говядины и младшего Хайтани. Когда нож с омерзительным стуком втыкается в деревянную доску, она вздрагивает, и поднимает глаза на Риндо.       Тот смотрит на нее — тяжело, с неприязнью. — Чего Юруи с дружками от тебя хотел? На самом деле. — Посмотреть, какой соулмейт у Хайтани, — говорит правду Вада. — Ран же тебе сказал. — И все? — И все. — И как, посмотрели?       Харуми продолжает держать спину прямой, а плечи — развернутыми. Голос ее не дрожит, когда она произносит, тщательно скрывая обиду: — Посмотрели и посмеялись. — Посмеялись? — Риндо недоуменно хмурится. — Над чем? — Над кем, — поправляет его Харуми.       В ответ Риндо тоже смеется. Задорно так, заливисто и звонко — хлопает ладонью по столу, второй рукой ерошит волосы. Обидно. — А Ран что? — спрашивает Риндо, отсмеявшись. — Он избил того парня. Юруи, кажется. Повел себя как дикарь. — Что, только одного избил? — уточняет Риндо, пропуская мимо ушей нелестную характеристику брата. — Остальные убежали, — поясняет Харуми, замечая недовольство на его лице.       Он снова берется за нож и ворчливо бубнит себе под нос: — Теряет хватку… Надо остальных тоже отпиздить. — Зачем? — не выдерживает Вада.       Риндо одаривает ее снисходительным взглядом. — Не понимаешь, да? — Это как пометить территорию? — неуверенно предполагает Харуми.       Оба брата испытывают к ней неприязнь; старший — особенно, но при этом Ран увлеченно бьет Юруи, который пришел на нее посмотреть. Либо это было своеобразное проявление защиты, либо Хайтани — просто больной ублюдок, которому нравится калечить людей.       Еще час назад Харуми с уверенностью бы поставила на второе. — Мы с Раном не в восторге от твоего появления, — милостиво решает объяснить ей Риндо. — Я — так уж точно. Но ты — его соулмейт, а чужое трогать нельзя. Особенно то, что принадлежит моему брату. — По-твоему, я вещь? — ровным тоном спрашивает Вада, нехорошо прищурившись. В серых глазах мелькает огонек. — Было бы лучше, если б Юруи и дальше продолжал над тобой ржать? — Я бы и сама справилась. — С кем, с Юруи? — на кухню входит Ран, просушивая полотенцем длинные волосы. И разом забирает все внимание себе.       Непривычно видеть его вот таким: без кос, в длинной футболке и свободных спортивных штанах. Домашним. Харуми замирает, жадно разглядывая открывшуюся ей истину: Ран Хайтани выглядит как обычный человек, и ему, оказывается, не чуждо нервно встряхивать головой и зевать, обнажая белоснежные зубы.       Она замечает часть татуировки — футболка с короткими рукавами, и ловит себя на мысли, что хочется посмотреть на нее целиком. Все меняется, когда Ран подходит ближе и обращает на нее свой взор — в глазах мелькают непонятные искры, а чуть дернувшийся мускул на щеке выдает его напряжение.       Ран Хайтани не превратился в котенка, приняв душ и переодевшись. Это все тот же грозный хищник, притворившийся на миг слабым.       Харуми усилием воли заставляет себя не шевелиться, когда Ран садится с ней рядом. Близко — между их ногами остается пара жалких сантиметров, и она гипнотизирует пространство между ними, пока он насмешливо переспрашивает: — И как, интересно, ты бы справилась? Вот этим, — ловко подцепляет ее запястье, обхватывает его указательным и средним пальцем внахлест.       По коже движется ток. От чужого прикосновения веет теплом. Харуми подавляет порыв сплести их пальцы и прижаться к Рану щекой — от него пахнет гелем для душа и чем-то горьким. — Наверное, начала бы читать Юруи нотации, а потом за уши притащила бы в полицию, — смеется Риндо, с грустью осматривая вытащенные из холодильника овощи. — Ран… — Сегодня твоя очередь. Прости, я заебался, — Ран зевает и неожиданно разваливается на диване, заняв почти все место.       Харуми остается крохотный уголок на самом краю. Ее руку он так и не выпускает, обхватывает сразу обеими ладонями и кладет себе на грудь, туда, где под кожей ритмично бьется сердце. — Я посплю, — предупреждает он Риндо так, словно Вады нет в комнате.       Младший с каким-то странным пониманием кивает. — Ага. Давно пора бы уже. — Проводишь ее потом, — сонно просит Ран, и снова зевает, обнажая хищную белизну зубов. — Довезешь на байке. — Не надо, — возмущается тихо Вада, но старший Хайтани просто закрывает глаза и не отвечает.       А ей ничего не остается, кроме как сидеть на краю дивана — не дай Ками подвинуться назад, чтобы наткнуться на чужой бок, — и ощущать под пальцами быстрое биение чужого сердца.       Проходит минут десять, когда Риндо в пятый раз чертыхается, чуть не отрезав себе пальцы. Харуми смотрит на спящего Рана — лицо расслабленное, веки еле заметно подрагивают, а губы больше не сжаты в тонкую полоску. Она обнаруживает, что у верхней красивый изгиб — в форме сердца, и едва не подпрыгивает от очередного громкого ругательства Риндо. — Давай я помогу, — Харуми осторожно вытаскивает ладонь из горячих рук, и встает, направляясь к Риндо. — А контакт? — хмурится он, кивая на брата. — Подержу за ужином. — Ты еще и на ужин останешься? — возмущается Риндо, как маленький.       И это почему-то так забавно: Харуми только сейчас понимает, что младший Хайтани на самом деле не ненавидит ее. Может, немного ревнует к брату, может, боится потерять внимание старшего, но ненависти к самой Ваде точно не испытывает. — Если я его приготовлю, то почему бы и нет? — мягко спрашивает Вада, и занимает место Риндо у стола. — Можешь вымыть овощи и поставить кастрюлю с водой? Я пока дорежу мясо.       Она разрезает говядину на тонкие полоски, исправляя работу Риндо, пока тот за ее спиной возится с кастрюлями. Что-то бурчит — неслышно из-за шума льющейся воды; но Харуми не чувствует опасности.       Риндо ведет себя вполне дружелюбно. Не так, как в ее мечтах, но терпимо. Она ожидает худшего после его «радужного» приветствия, и поэтому молчит, не решаясь первой начать разговор.       Когда мясо начинает весело потрескивать в сковороде, Риндо вкрадчиво вопрошает: — Тебе нравится Ран? — Мы — соулмейты, — обтекаемо отвечает Харуми. — Он не может мне не нравиться.       И только поэтому мое тело так реагирует на него, — спешит успокоить сама себя Вада. — Да, но ты ведь наверняка уже наслушалась всякого про нас, — Риндо резко ставит перед ней тарелку для нарезанных овощей. — Что мы убийцы, преступники, отбросы. — Я много слышала, да, — задумчиво произносит Харуми, и отходит к раковине, чтобы сполоснуть нож. — Так это правда? Ран убил того человека?       И вся замирает в ожидании ответа. — Мы, — поправляет младший Хайтани. — Да, это правда.       Ну, вот. Это слово произнесено. Ее соулмейт — убийца. Его брат — тоже.       Харуми поджимает губы, борясь с разочарованием. Как ей смириться с этим? Она бы никогда не осмелилась отнять чужую жизнь. — Чем ты взбесила Рана сегодня? — продолжает Риндо, и усаживается за обеденный стол, решив доверить процесс готовки Харуми. — Ничем. — Брось, по нему было видно. Не только Юруи его вывел из себя. Обычно Ран — само спокойствие.       Точнее, лед, — усмехается в мыслях Вада. Замороженный принц, решивший стать разбойником. — У него был тяжелый день. Очень, — подчеркивает Риндо, бросая на нее тяжелый взгляд поверх очков. — И если ты что-то сделала… — Я сказала, что вечером у меня свидание.       Младший Хайтани замолкает, недоверчиво поглядывает на Ваду, которая с равнодушным видом добавляет овощи к мясу. — И? — не выдерживает он. — У тебя реально свидание? Ты чокнутая? — А в чем проблема? — зло спрашивает Харуми. — Я ведь не интересую твоего брата как девушка — это он ясно дал понять. — Если тебе нужно потрахаться, так и скажи, — рявкает Риндо. — Уверен, брат не откажет. Но ты не можешь таскаться с разными парнями, в то время как все знают, что ты соулмейт одного из Хайтани! Да это пиздец позор!       Харуми выдыхает, призывая себя успокоиться. Вот, значит, как. Позор. Если ей хочется потрахаться…       Ее передергивает от этой мысли и от этого слова тоже. Риндо вкладывает в него один смысл — простое спаривание, как у животных, ни к чему не обязывающее соитие, чтобы выпустить пар. Существует большая разница между «заняться любовью» и «потрахаться». — У Рана были отношения? — решается она задать главный вопрос, который тайно мучает ее.       Риндо слегка приподнимает брови. — В смысле, девственник ли он? Конечно, нет. — Я не про это. Я про отношения. Любовь, — терпеливо втолковывает Харуми. — Забота, нежность. Доверие. — Ага, — Риндо смеется. — Ты совсем дурная? Да у нас дел невпроворот, какие отношения? В исправительной колонии? В Роппонги, где каждая крыса все время норовит нас подставить? Максимум, что было — Ран трахал какую-нибудь девку не один раз, а дважды. — Ясно, — кивает Харуми.       В принципе, она не удивлена. А вот Риндо кажется удивленным. Ему вопрос не понравился; еще больше не понравилась реакция Вады на его ответ. Разве она не должна радоваться тому, что у брата не было постоянной девушки? — Так что там со свиданием? — напоминает он хмуро. — Забудь. Планировалась просто встреча с другом, на которую я не пойду, — Харуми перемешивает лапшу, и ловко сливает воду. — С другом?       Риндо недовольно цыкает и добавляет: — Никаких друзей мужского пола. Только если ему десять или он гей. — Это не тебе решать и не Рану, — устало говорит Харуми. — Прекратите уже вести себя так, словно купили меня на базаре. Я тоже человек, и у меня до встречи с вами были друзья и определенные привычки. — Например? — Например, не возвращаться домой поздно, — Вада мельком смотрит на часы. До шести еще полтора часа, она успеет до прихода мамы. Должна успеть. — В чем проблема? Я тебя отвезу, сказал же. Там готово? — Риндо принюхивается, смешно дергая носом. — Есть хочется. — Ты не любишь готовить, — догадывается Харуми. — Напротив, люблю, — Риндо неожиданно начинает нервничать, покусывая нижнюю губу и убирая пряди волос со лба. — Просто у меня не получается. Не так, как у Рана. Он вкусно готовит. — Я уверена, что со временем и ты станешь первоклассным поваром, — Харуми прячет улыбку. Вот оно как — Риндо не любит быть в тени старшего брата. — Я тоже не сразу научилась. — Но я не хочу быть поваром, — тихо замечает младший.       И от этих слов, произнесенных уверенным шепотом, по позвоночнику Вады пробегают мурашки.       Точно. Он не хочет быть поваром или кем-то еще, потому что он уже — преступник, лидер Роппонги, участник криминальной группировки. Нужное подчеркнуть. — Готово. Сам положишь? — Ага, — Риндо встает из-за стола. — А Ран? — Харуми нерешительно смотрит на спящего Хайтани. — Не будем будить? — Будем. Ему надо поесть. Только я сам, — Риндо отчего-то хмурится. — Ты не подходи. — Почему? — недоумевает Вада.       Вместо ответа ей всовывают в руки тарелку с лапшой. Когда она уже решает, что Риндо не ответит, он тихо произносит: — В исправительной колонии заснуть крепким сном — значит добровольно подписать себе смертный приговор.       Это заявление пугает ее до чертиков, но Харуми хочет знать правду. — То есть? Разве там нет надзирателей? — Есть, в этом-то и проблема, — горько усмехается Риндо. Он сам не понимает, почему рассказывает это ей. Ран его убьет.       Но Харуми Вада держится спокойно, смотрит на него внимательно и понимающе. В ее глазах нет унизительной жалости — только сочувствие и интерес. Она забирает вторую тарелку, и ставит ее на стол, а потом снова поворачивается к Риндо. Терпеливо ждет. — Когда мы попали в колонию, — быстро говорит Риндо, чтобы не передумать, — то стали мишенью. К новеньким всегда так относятся, а мы к тому же еще и были очень молоды. И если днем мы могли дать отпор, то ночью, когда ты крепко спишь, инстинкты притупляются. Охранники или другие заключенные обычно подкарауливают такие моменты и нападают. Бьют так, чтобы синяков не оставалось, могут придушить подушкой. В общем, Ран почти все время не спал. Дремал днем, а ночью сторожил меня, чтобы я мог выспаться. Потом мы уже укрепили свое положение — никто к нам не лез, но проблемы со сном остались. Ран может спокойно уснуть только здесь, дома, или если знает, что я рядом, и что я бодрствую. И никогда не пытайся разбудить его сама, поняла? — Почему? — сглатывает комок в горле Харуми.       От рассказа Риндо хочется плакать. Она понимает, что братья оказались в колонии за дело, что они далеко не ангелы, но при мысли о Ране, самоотверженно защищающем младшего, в носу неприятно свербит.       Риндо улыбается краешком губ. — Смотри.       Он подходит к Рану и наклоняется, аккуратно трогая того за плечо. — Эй, Ран…       Секунда — и рука Рана взлетает, крепко обхватывает запястье брата и выворачивает кисть под немыслимым углом. Харуми вздрагивает, делая шаг назад, а Риндо мирно говорит: — Братишка, это я. Ты мне сейчас руку сломаешь.       Ран моргает, сбрасывая оцепенение, и отпускает чужое запястье, расслабляясь. — Извини, — бормочет он и зевает. — Вкусно пахнет. Ужин готов? — Ага. Вставай, — Риндо украдкой смотрит на Харуми, прижавшуюся к холодильнику. Он ожидает увидеть страх в ее глазах, может, брезгливость или отвращение, но вместо этого там светится что-то другое. Риндо не понимает, что, но взгляд Харуми порождает в нем надежду.       Может, ее появление в жизни брата — не такая уж и трагедия.