Хорошим девочкам не везёт в любви

      Сонно потянувшись, Ран наспех собирает волосы в пучок и встает. Взгляд мечется от дивана до стола, на котором источают аппетитный запах три тарелки; через секунду Ран находит Харуми, пытающуюся слиться с холодильником.       Вада чем-то расстроена — это видно по грусти в серых глазах, по потерянному выражению на лице и скованной позе. В груди у Рана возникает неприятное чувство — вид печальной Харуми болью отдается в сердце, тело самостоятельно дергается, желая подойти ближе.       Обнять. Утешить. Прижать к себе.       Видеть ее такой — неприятно, словно кто-то вогнал занозу под кожу. Ран хмурится, потому что это чувство для него в новинку — он так переживал разве что за брата, но то — уже привычное и приглушенное, потому что Риндо может постоять за себя. — В чем дело? — слишком резко спрашивает Ран. — Что ты там жмешься? — Я…       Харуми размыкает пересохшие губы и отводит взгляд. Ведет себя странно, и Ран невольно задается вопросом: почему?       И почему, блять, ему не все равно?       Она усаживается слева от него, почти задевая локтем его руку. И от этого «почти» по коже пробегает ток; невыносимо хочется прикоснуться к ней, сжать хрупкое запястье, пальцами провести по молочной коже — вблизи Ран замечает россыпь бледных веснушек на ее носу, и находит это очаровательным.       Блять, что с ним происходит?       Рана это пугает. Его пугают странные желания и чувства — ни к одной девушке он не испытывал чего-то похожего. Странный голод, но не только сексуального характера — ему хочется сожрать Ваду, засунуть ее себе в карман, спрятав от всего мира, вывернуть наизнанку, чтобы оставить внутри свой след.       Рану хочется присвоить ее себе.       Она и так твоя, — услужливо напоминает собственный голос в голове. — Твой соулмейт. Твой. — Ран? — вопросительно окликает его Риндо. — Все нормально? — Да, — отвечает он, понимая, что слишком долго пялится на Харуми. Непозволительно долго. — Просто задумался. — О Какуче? — понимающе кивает брат.       Запрещенная тема для разговора за столом. Тем более при посторонних. Внутренний голос тут же протестует: она не посторонняя, твоя; но Ран отмахивается от него, как от назойливой мухи.       Никаких обсуждений текущих дел в «Рокухаре» при Харуми. Еще, чего доброго, в обморок грохнется. Или посмотрит на него с отвращением.       А Ран не желал видеть такой взгляд. — Потом, — говорит он и ловит нотку осуждения в серых глазах. — А ты ешь.       Харуми покорно берется за хаси, но Ран, разозленный собственными эмоциями, продолжает: — Кстати, а на свидание не опоздаешь?       На этот раз он подмечает ее злость, удовлетворенно растягивает губы в улыбке. Ни на какое свидание, разумеется, он ее не отпустит. Одна только мысль — Харуми в объятиях кого-то другого, заставляет кровь вскипеть в жилах, а мышцы — напрячься.       А ведь из двух Хайтани Ран — уравновешенный и спокойный брат, в отличие от вспыльчивого Риндо.       Во всем виновата чертова связь соулмейтов, точно. — Не волнуйся, мой кавалер меня дождется, — огрызается Харуми.       Смелая. Бесстрашная. Самоубийца.       Риндо хмурится, но пока молчит, не желая встревать. Между тем кожей Ран чувствует и его недовольство — идея со свиданием у брата вызывает понятное возмущение. Репутация — превыше всего. Иной раз, Ран знает, Риндо специально ломает кости противникам — в Роппонги такое ценится выше доброты и сочувствия. Один раз пожалеешь врага — а завтра к твоему дому придут тысячи крыс, почуявших в тебе слабость. — Наверное, он парень не из робких, — Ран улыбается шире.       Риндо сильнее стискивает палочки в руке, еще чуть-чуть — и древесина хрустнет в гибких пальцах. Он тоже хорошо знает брата.       Ран взбешен.       Злорадная улыбка, с каждой секундой становящаяся шире — верный признак того, что старший Хайтани в ярости. В такие моменты он похож на психа: звериный оскал, фиалковые искры в глазах, тошнотворно высокий голос.       Харуми Вада ходит по тонкому льду; выходит на поле боя безоружной, не зная, что одним прикосновением Ран может стереть ее порошок.       Риндо еле заметно поджимает губы. Он понятия не имеет, что делать, если эти двое сцепятся. То есть, Ран, конечно, не будет бить Ваду, он девчонок вообще старается не трогать, но кулаки — не единственное его оружие. Ран может сделать больно и словами, а уж унижение противника — вообще его конек. — Это угроза? — шипит Харуми, точно рассерженный котенок. — Это вопрос, тыковка, — хмыкает Ран. В его глазах — веселье. — Мои друзья тебя не касаются. — Так он друг или потенциальный парень? — Не твое дело, — чуть ли не слогам чеканит Вада.       Ран с любопытством склоняет голову набок, подпирает кулаком щеку. — Дерзишь? — ласково спрашивает он. — Разве я не предупреждал тебя, что это может плохо закончиться?       Пиздец, — понимает Риндо, видя, что еще немного — и брат окончательно выйдет из себя. Подобное поведение в драке свидетельствует о том, что он готов использовать телескопическую дубинку, но сейчас они не на улице, а дома. И вокруг — не такие же отбитые парни, а хрупкая девушка, у которой из оружия — деревянные палочки.       Прежде, чем Харуми откроет рот и ляпнет что-то провокационное, Риндо произносит: — А вам не нужно типа подержаться за руки или что там делают соулмейты?       Брови Рана взлетают в немом вопросе. Харуми виновато прикусывает губу. — То есть? — уточняет брат и поворачивается к застывшей Ваде. — Сколько… Я спал? — Час, — поспешно отвечает Риндо. — И что ты делала этот час?       До Рана, наконец, доходит, в чем причина его бурной реакции. Связь соулмейтов — неприкосновенная, проклятая, бесящая, — доставляет много проблем. Повстречавшие друг друга предназначенные должны проводить время вместе — на первых порах хватает простого общения и легких прикосновений: парочки обычно держатся за руки, совершают прогулки и переписываются по ночам. Затем наступает период, когда невинный контакт уже не удовлетворяет, и соулмейты переходят к поцелуям и объятиям. Последняя фаза закрепления связи — секс, служащий свидетельством полного единения.       Они пока еще на первом этапе — Ран думает, как оттянуть момент окончательной привязки, поэтому сводит общение с Харуми к минимуму. Тот час, что он спал, она должна была провести, держа его, блять, за руку, чтобы следующие два дня он не вертелся в эмоциональной мясорубке, вспоминая, как пахнет ее кожа. — Я помогала Риндо готовить. — А он тебя об этом просил? — с бешенством спрашивает Ран, мельком смотря на младшего. Что за выкрутасы? — Я был не против, — поспешно отвечает Риндо, рискуя вызвать гнев единственного родственника. Черт его знает почему, но ему жаль Харуми. — В чем проблема? Я могу подержать тебя за руку сейчас, — выпаливает Харуми, гордо вскидывая подбородок. — Или, если хочешь… — Я хочу, — голос Рана дрожит от ярости, — чтобы ты делала то, что я говорю. Я хочу, чтобы ты не лезла с помощью к моему брату. Не задавала лишних вопросов. Даже, блять, не думай, что ты имеешь хоть каплю ценности для меня. Если бы не сучья связь, я бы и близко к тебе не подошел. Похуй на боль, которую ты можешь забрать. Мне похуй на тебя. Это понятно?       В глазах цвета осеннего неба, кажется, собирается дождь.       Харуми выпрямляется еще сильнее, на мгновение задерживает дыхание, чтобы не дать воли слезам. Глухо отвечает: — Да, мне ясно. Это все, что ты хотел сказать?       Только не плачь перед этим ублюдком, — умоляет она себя, вонзая ногти в мягкую кожу ладоней. Слова порой ранят больнее ножа. Ран Хайтани только что пронзает ее насквозь, убивая все надежды Харуми.       Она никогда не смирится с тем, что он — ее соулмейт. — Все, — Ран откидывается на спинку стула и, подцепив палочками кусок мяса, кладет его в рот. — Вкусно получилось, кстати. Салфетку подать?       Он язвительно улыбается краешком губ, замечая блестящие глаза Харуми. Та плотно сжимает губы, отводит взгляд в сторону, берет в руки хаси — словом, делает все, чтобы не расплакаться.       Не помогает.       Одинокая слезинка катится по щеке, падает прямо в тарелку.       Ран медленно пережевывает говядину, лениво подбрасывает дров: — Или, может быть, тебе нужна соль? Ты только скажи. Не обязательно солить еду слезами.       Риндо только вздыхает, недовольно фыркая, и возвращается к еде. Сами разберутся. — Замолчи, — шепчет Вада, не сводя глаз с тарелки. — Что? — издевательски смеется Ран. — Прости, не расслышал. — Заткнись, — громче говорит Харуми, бросает палочки на стол, вскакивает и устремляется к выходу.       Ран остается сидеть на месте. — Ты не пойдешь за ней? — интересуется Риндо, доедая свою порцию. — Дверь закрыта на ключ.       Риндо качает головой, впрочем, не сдерживая улыбки — старший брат, как всегда, продумывает все до мелочей. В коридоре слышится стук, затем — тихое бряцанье ручки, и гневный шепот.       Через пару минут Харуми появляется на кухне и, обращаясь преимущественно к Риндо, твердо говорит: — Открой дверь. — Ты не моя гостья, — отзывается Риндо, подходя к раковине с грязной тарелкой в руках.       Харуми переводит взгляд на Рана и повторяет то же самое. — Разве так просят, когда хотят чего-то получить? — притворно удивляется Ран. — Во-первых, не мешало бы сначала извиниться — своей истерикой ты испортила мне аппетит. Во-вторых, куда ты собралась? Мы слишком мало времени провели вместе по твоей, кстати, вине. — Просто открой эту чертову дверь, — рычит Харуми. — Дай мне уйти. Я не хочу оставаться здесь.       Не хочу оставаться с тобой, — вот как это переводится.       Ран молча продолжает есть, с наслаждением смакуя каждый кусочек — глаза полуприкрыты, расслабленная поза, что вызывает еще больший гнев. — Ты глухой? — в бессильной ярости вскрикивает Вада. — Открой мне сейчас же! — Заебали, — коротко резюмирует Риндо и уходит в свою комнату, громко захлопывая за собой дверь. — Пожалуйста, — добавляет Харуми. Ее голос падает до шепота, дрожа от душащих горло слез.       Ран наконец отрывается от тарелки, пересаживается на диван и протягивает руку ладонью вверх. — Ты не уйдешь, пока не выполнишь то, ради чего ты здесь. Ну? Долго мне ждать?       Несколько секунд Харуми буравит его взглядом, в котором плещется ненависть. Но он сильнее ее. Она ничего не может сделать, и ей приходится сдаться.       Каждый шаг в направлении Рана представляется ей прогулкой на эшафот. Она тяжело опускается рядом, вкладывает свою руку в мужскую ладонь, и замирает, когда Хайтани легонько сжимает ее пальцы. Остается напряженной, как струна, в то время как он расслабленно откидывается на спинку, прикрывая глаза. Ран кажется беззащитным сейчас — с растрепанными прядями, неподвижный, молчащий.       Дремлющий хищник.       Вада рассматривает его красивое лицо с тонкими чертами, обнаженное из-за позы горло и думает, что вполне может его ударить. Ведь ей так хочется выместить свою злость, показать, что она тоже имеет права и свободу.       Почему ему можно, а ей нельзя?..       В это мгновение Ран накрывает ее ладонь второй рукой, и нежно гладит кожу указательным пальцем, так, что живот у Харуми предательски сводит, словно она летит с американских горок без страховочных ремней.       Миг — и ласкающая рука взмывает вверх, ловко вытаскивает из рыжих волос заколку. Ран запускает ладонь в длинные пряди, пропуская сквозь пальцы, доходит до шеи, обхватывает ее, вынуждая Харуми чуть наклониться. — Расслабься, — командует он, открывая глаза.       Харуми смотрит в них и видит то же, что и парализованный птенец перед змеей. — Я не сделаю тебе больно, — говорит Ран, но Харуми ему не верит.       И все же не сопротивляется. Тело становится ватным — побочный эффект связи; Харуми уже сидит впритык к Рану, и он притягивает ее к своей груди, и обнимает так, словно она что-то значит для него.       Они замирают в такой позе. Харуми слышит, как бьется чужое сердце, ощущает, как горячие пальцы сжимают ее ладонь, а Ран над ухом шепчет: — Так будет быстрее. Чем ближе контакт…       Он умолкает, впрочем, Харуми и без продолжения понимает, что он полностью прав. Чем обширнее и интимнее прикосновения, тем стремительнее один из соулмейтов получает необходимый заряд сил.       Ее пугает другое — собственные эмоции, которые зашкаливают и больно бьют по самолюбию.       В объятиях Рана до ужаса хорошо.       Харуми вдыхает горьковатый запах, исходящий от его кожи, и сотни иголок покалывают все тело. В животе закручивается узел; хочется прижаться сильнее. В какой-то момент она почти поддается безумному порыву — запрокинуть голову, коснуться губами нервно бьющей жилки на шее, но вовремя останавливает себя.       Безумие какое-то. Она ненавидит этого человека; ей противно то, чем он занимается. Как она может испытывать хоть толику симпатии к нему?       На ум против воли приходят слова Риндо, его тихий и быстрый шепот: Ран не спал, чтобы я мог отдохнуть. Ран защищал меня.       У чудовища, оказывается, есть сердце. — Долго нам так еще сидеть? — спрашивает Харуми. — Не знаю, — честно отвечает он.       Проблема заключается в том, что Рану хочется сидеть так вечность. Мысль, что вскоре придется выпустить Харуми из своих рук, причиняет Хайтани почти физическую боль.       Неправильно, — думает он. — Это неправильно — так зависеть от другого человека.       Чертова связь соулмейтов.       Из-за нее отец бросил их, — со злостью вспоминает Ран, но гнев тут же подавляют другие эмоции.       Харуми в его объятиях — теплая, мягкая, идеально подходящая, созданная специально для него. Запах миндаля щекочет ноздри; Ран наклоняется чуть ниже, едва ли не утыкаясь носом в ее макушку.       До одури хочется прикоснуться губами к чужому виску, поймать пульсацию голубоватой венки.       Он не знает, сколько бы еще выдержал — самоконтроль летит к черту; но в сумке Вады раздается тихий писк мобильника. Она выворачивается из его рук — Ран ощущает странную пустоту, — и бросается к сумке. Достает телефон, торопливо отвечает на звонок. — Да?       Лицо Харуми на глазах бледнеет, в серых глазах поселяется ужас. Она покачивается, хватаясь за спинку стула, заторможено спрашивает: — Что? Как это случилось?       И внимательно слушает ответ, глядя сквозь стены.       Ран напрягается, догадываясь: произошло что-то очень нехорошее. У его соулмейта вид, будто ее ударили в самое сердце; Харуми кривит губы, стараясь не расплакаться, пальцы с силой стискивают корпус мобильника. — Я все поняла. Я скоро приеду. Спасибо, что позвонили.       Она отнимает телефон от уха, смотрит на Рана потерянным взглядом и плачет, как маленькая девочка. Хайтани и сам не понимает, как оказывается рядом с ней — его подхватывает и тащит неведомая сила, — он обхватывает хрупкие плечи, аккуратно стирает слезы со щек. — Что произошло? — непривычно мягко спрашивает он. — Мама… На мою маму напали, когда она возвращалась домой, — сбивчиво говорит Харуми. — Она в больнице. — Тебе звонил врач?       Кивок. — Каково ее состояние? — В норме. Она сказала, что угрозы для жизни нет. Моя мама работает в этой больнице, мне позвонила ее коллега, — Харуми выдыхает, цепляется обеими руками за предплечья Рана. — Я должна поехать туда. — Конечно, — тут же соглашается он, чувствуя, как дрожит ее тело.       Отпустить Харуми одну в таком состоянии кажется Рану кощунственным, и он быстро добавляет, чтобы не передумать: — Я поеду с тобой.