Хорошим девочкам не везёт в любви

Просьба безумная, и Вада отлично это понимает. Но, согласно Шекспиру, у всякого безумия есть своя логика. И у Харуми она тоже есть. А Достоевский в «Идиоте» утверждал, что чувство самосохранения – нормальный закон человечества. Про закон саморазрушения, который также силен, Вада старается не вспоминать. Выжить любой ценой, когда твоя жизнь летит в пропасть, когда все эмоции уходят, и остается лишь страх – вот что движет каждым из людей. Выжить. Это правильно. Харуми надеется, что она сейчас следует этому закону, а не рушит себя окончательно. Потому что у Рана Хайтани такой вид, словно он планирует бить ее долго и мучительно. У ее соулмейта такие глаза, в которых прекрасно будет отражаться ее истерзанное тело. Поэтому Харуми просит: – Поцелуй меня. И этим она бьет его сильнее, чем кулаком. – Что? – растерянно выдыхает Ран, всматриваясь в ее лицо. – Что ты сказала? Если бы Харуми знала, что он не может к ней прикоснуться – потому что у Рана тело все еще ломит так, что хочется скинуться с крыши, то держала бы рот на замке. Но она не знает. Потому и просит, заглядывая в фиалковые глаза. Харуми смотрит своим страхам в лицо. Она уже взрослая девочка. Сколько можно прятаться за маминой юбкой? Правильно про нее сказал Юруи – маменькина дочка. Раньше еще была и «папенькина». Ваду некому защитить, а даже если бы и был кто-то, помимо мамы, то она бы помощи не просила. Потому что ее соулмейт любит чужую боль – ему сколько защитников не приведи, всех перебьет. Бог дает человеку столько испытаний, сколько он может выдержать. Харуми должна найти в себе эти гребаные силы. Раз уж она навечно связана с садистом-убийцей с ледяным взглядом и медовым голосом, то приходится выбирать: быть жертвой или стать мучителем. Харуми считает, что роль жертвы ей не к лицу, как и испорченная психика. У нее вообще на жизнь другие планы – антидепрессанты, адреналиновые гонки и оружие под подушкой в них не вписываются. Никак. У Хайтани лицо – до смешного растерянное. Харуми старается запомнить этот момент, потому что подозревает, что это редкое зрелище. Ран рассматривает ее так, словно пытается что-то отыскать. Вада не знает, что именно, но Хайтани отстраняется с выражением равнодушно-спокойным, и не разберешь, нашел он искомое или нет. Зато он больше не злится. Вернее, делает вид. – Еще чего? На будущее – когда я звоню, бери трубку. На какое такое будущее, – вертится на кончике языка. Вада отгоняет эти слова прочь – не то время и место, чтобы выяснять. – Обязательно, – отвечает Харуми, и невинно моргает. То ли издевается, то ли испугалась до безумия, – думает Ран. Лучше бы второе, но ему кажется, что правильный – первый вариант. И ему это ох как не нравится. Но прикасаться к ней он не собирается – не сегодня, поэтому молча отстраняется и идет на кухню. Харуми выдыхает через нос. Как бы общество не кричало о святости союза соулмейтов – она Рана боится. Она помнит, что он сделал с Юруи и остальными. Где гарантия, что он не сделает это с ней? Кто ее даст? Общество? Маки, заглядывающая Цуваде в рот? Если уж быть честной, то Харуми подругу жаль. У нее нет сил отказаться от дружбы – потому что есть в Маки что-то светлое, например, готовность помочь и всегда выслушать, правда, в комплекте прилагаются настойчивые советы, но тут уж дело Харуми – следовать им или нет; также нет сил пытаться переубедить Маки. Она пробовала пару раз – попытки были жалкие, что уж там, и забила на это. – У тебя еды вообще нет? – доносится голос Рана. Харуми изумленно таращится в его сторону, сбрасывает оцепенение и шагает на кухню. Хайтани стоит перед открытым холодильником, внимательно изучает пустые полки подозрительно долго. – Я забыла зайти в магазин. Это правда – Харуми забывает уже второй день посетить супермаркет. И, между прочим, у нее есть на то оправдание. Вчера она была в баре, ночевала у Хайтани, утром поела у них же, в обед писала доклад. А вечером… Харуми плотно поджимает губы и дергает плечом. – Если долго смотреть, еда не появится. – Поговори еще тут, – рыкает Ран и громко захлопывает дверцу. – Рядом есть круглосуточный? – А тебе зачем? Он смотрит на нее взглядом из серии «ты-невозможно-тупая», и не отвечает. – В Роппонги круглосуточных полно. – Ты так ненавязчиво намекаешь, чтобы я отправлялся к себе домой? – вкрадчиво спрашивает Ран. Харуми копирует его взгляд «ты-тоже-тупой» и молча скрещивает руки на груди. – Я бы с радостью, да вот наказание никто не отменял, – сообщает он. – Наказание – купить еду в мой холодильник? – Нет. Судя по тому, как ты страстно желаешь моего ухода, наказанием станет мое присутствие здесь, – ухмыляется Хайтани. – А ты собрался остаться? – поражается его наглости Вада. – Я тебя не приглашала. – А и не надо, я уже сам пришел. – Уходи. Ран спокойно отвечает: – Нет. – Уходи, или я… Харуми замолкает, пытаясь придумать что-нибудь дельное. – Или? – торопит ее Ран. – Что сделаешь? Позвонишь маме? Побежишь к соседям? Может, вызовешь копов? – Неплохой вариант. Он окидывает ее ленивым взглядом. – Ничего ты не сделаешь. – И откуда такая уверенность? Ран лукаво улыбается собственным мыслям. Харуми Вада полностью оправдывает звание примерной девочки. Он руку готов дать на отсечение – в голове у этой милой рыжеволосой девчушки теплится надежда на то, что откуда-то вылезут люди с плакатами, а Ран весело закричит: «шутка!». И добавит, что обожает котиков, готов Ваду на руках носить, а гордое звание короля Роппонги – не более чем розыгрыш. Ей, выросшей в семье счастливых соулмейтов, с детства вдалбливали о том, как важен предназначенный. И если Ран немножечко сточит зубы и когти, ввернет в разговоре пару фразочек о любви и прочей ереси, то Харуми Вада спрячет свои иголки и обернется покладистым зайчиком, а не колючим ежиком. Если. Идея запудрить мозги соулмейту невероятно привлекательна, но Ран отбрасывает ее в сторону. Пусть привыкает. Харуми Вада с грязью не сталкивалась. Пока не сталкивалась. – Хорошо, – сдается девчонка. – Магазин за углом. – Отлично, – у Рана не выходит скрыть торжествующую улыбку, когда он проходит мимо, внимательно следя, чтобы не задеть ее. – Дверь можешь не закрывать, тыковка. Спустя час Хайтани возвращается с двумя объемными пакетами, раскладывает продукты по полкам, деловито открывает дверцы шкафчиков, и везде сует свой длинный нос, будто так и должно быть. Харуми за столом наблюдает за ним взглядом лани, загнанной в угол. Ни одно движение не упускает – смотрит серыми глазами, слегка прищурившись, и молчит. Ран терпеливо ждет и неторопливо повязывает фартук. Ну, первая же проколется. Ждать приходится минуты три – когда он достает доску и нож, из угла доносится тонкий голосок: – Что ты делаешь? – Готовлю. – Но почему ты делаешь это на моей кухне? – Хочу, – беззаботно отвечает Ран и ловко нарезает мясо на тонкие полоски. Харуми поджимает губы – смешно видеть, как она теряется, обдумывая, что ответить. Наверняка хочет сказать что-нибудь колкое, как будто ее слова могут его задеть. Глупая. Нет, наивная, – поправляет себя Ран. И тихонько насвистывает. – Прекрати, – снова подает голос Харуми. Залезает с ногами на стул, обхватывает колени руками. Ран бессовестно пялится на ее коленки украдкой, продолжая искусно кромсать мясо. – Что прекратить? – Делать вид, как будто все нормально. – А что не нормально? – Как минимум – я тебя не звала, – спокойно произносит его соулмейт. Умница. Сейчас про уважение и личные границы скажет, – ухмыляется Ран. – Это неуважительно – приходить в мой дом, когда тебе вздумается. Я устала и хочу спать, мне завтра в школу, – продолжает Вада. – Так ложись, в чем проблема? – пожимает плечами Ран. – В тебе. Хайтани деловито направляется к раковине, моет нож, ставит его на место. Харуми ждет, когда шум воды утихнет, и когда это случается, добавляет: – Я не могу спокойно уснуть, когда в моем доме посторонние. – Тыковка, я тебе не посторонний, – ехидно улыбается Ран и отбрасывает одну из кос за плечо. – Я твой предназначенный. На веки вечные, помнишь? Смирись, не говори, что это невозможно, – мысленно произносит Ран. – Твой отказ принесет боль не только тебе. – Как уж тут забыть, – Вада неприязненно поджимает губы, потому что от его улыбки внутри что-то противно ёкает. Ран в фартуке на ее кухне, заботливо готовящий поздний ужин, заставляет остатки детской наивности мечтательно закатить глаза и повизгивать от счастья. Связь – та самая, благословенная, гонит по телу тепло, взращивает цветы в легких и вынуждает бабочек в животе резво махать крыльями. Харуми пытается абстрагироваться от нее, посмотреть на Рана чужими и трезвыми глазами – и ничего не получается. Вада должна быть честна с собой – когда она просила поцеловать ее, то хотела, чтобы он выполнил просьбу. Когда не получила желаемого, была разочарована. Она прикладывает палец к нижней губе – неосознанно, вспоминая тот вечер, и не замечает, каким взглядом ее награждает Ран. Голодным, но его аппетит не утолить якисобой, которую он старательно готовит. – Разве ты не говорил, что не веришь в притяжение соулмейтов и прочую чушь? – Харуми наконец смотрит на него. Ран театрально вздыхает. – Увы, наша связь не оставляет мне и шанса. Думаешь, я в восторге? – Ты готовишь еду в полночь на моей кухне. Что я должна еще думать? – раздраженно хмурится Вада. – Так ты решила, что я устраиваю тут маленькое свидание? – лукаво интересуется Ран. – Как бы ты это не назвал, суть не поменяется. – Верно, – неожиданно соглашается он, помешивая лапшу. Харуми медленно опускает ноги на пол. Что-то здесь не так. С чего это Ран такой добрый и покладистый? Полчаса назад он явно хотел ее прибить на месте за своеволие. – Маки и Цувада, – вспоминает она. – Ты с ними встретился? – Риндо, – поправляет ее Ран. – Я подъехал позже. Видать, не очень торопился на помощь соулмейту, – злобно думает Харуми, и ей становится самой от себя тошно. Почему ее вообще волнует это? – Кстати, тыковка, – Ран прищуривается, делая вид, что вспоминает что-то. – Ты позвонила моему брату, а не мне. Тебе не кажется, что должно было быть наоборот? – Не кажется. Я бы вообще не звонила, если бы не просьба Маки. – Потеряла бы честь и достоинство в той подворотне, но сохранила бы гордость? – напевно спрашивает Ран. У Харуми начинает дергаться глаз, а руки, стоит их расслабить, подрагивают. – Гордость для тебя превыше всего, да? Ран приближается к ней маленькими шагами, как хищник, но вдруг резко останавливается. Вспоминает, что ее нельзя трогать. – Ты и в том баре на колени не встала. Интересно, как далеко простирается твоя гордость? Харуми напрягается всем телом. – Это угроза? – Любопытство. Скажем, я уже понял, что попыткой изнасилования тебя не сломить, – Хайтани задумчиво переводит взгляд на потолок, – может, избиение? Или угроза жизни близкому человеку? – Чего ты добиваешься? – А чего добиваются, когда задают вопросы? Ответов, конечно же, – Ран посылает ей обворожительную улыбку. – При каких обстоятельствах ты станешь такой же, как я? – Я такой никогда не стану. – Правда что ли? – насмешливо говорит он. – Если на тебя нападут, отбиваться не будешь? – С чего кому-то на меня нападать? – изумленно восклицает Вада и прикусывает язык, когда на лице Рана появляется отчетливая жалость к ее умственным способностям. Ах, да. Последнее время она – магнит для подонков. – Я буду защищаться, разумеется, – медленно произносит Харуми, давая себе время на раздумья, – но никогда не нападу первой. И уж тем более не превышу самооборону. – Разве ты никогда не хотела кого-то ударить? – Хотела. Тебя. – Чего же не ударила? Испугалась последствий? – Нет. Поняла, что ничего этим не добьюсь. – А чего ты хотела добиться? – уточняет Ран. Харуми открывает рот и растерянно закрывает его обратно. Действительно, а чего? Чтобы Ран исчез из ее жизни? Но она не может… Пока не может утверждать это. Во-первых, эта дурацкая связь сковывает ее по рукам и ногам; во-вторых, односторонний отказ от своего соулмейта обществом трактуется как признак кретинизма или сумасшествия. Ведь найти истинного – счастье. Не каждому везет его обрести. Ты должна быть благодарна судьбе за то, что встретила Рана, – вот что скажут ей люди, психолог и врач, выписывая рецепт подавителей. Так чего же она хотела? Харуми снова прикусывает губу, забывая о ранке – та начинает кровоточить под давлением зубов, и боль неприятно отрезвляет. Она хотела сделать Рану больно – вот что. Хотела отомстить за унижение. Потому и задумалась о том, чтобы ударить его. Тогда – всего лишь на секунду! – эта идея показалась ей жутко привлекательной. – В чем дело, тыковка? На лице Рана снисходительная улыбка, это приторно-сладкое, тошнотворное выражение, потому что он все понял, и гораздо раньше, чем она поняла это сама. Харуми почти ненавидит его за демонстрацию превосходства – Хайтани каждый раз подчеркивает, что сильнее ее, и тем самым принижает. Их отношения с самого начала были нездоровыми, потому что Ран заведомо решил, что Харуми ему не ровня. А ведь он ее даже не знал. Тогда почему? Она вспоминает слова Риндо о существовании некой причины, из-за которой старший брат не хочет принимать связь, и наконец отвечает: – Тебе все равно не понять моих целей, потому что для тебя уважение, доверие и любовь – пустой звук. Ты никого не любишь, кроме брата. – Этого для меня достаточно. А ты, я так понимаю, хотела добиться любви и уважения, ударив меня? Доказать свою правду при помощи грубой силы? И чем же ты лучше, а? – Ты переворачиваешь мои слова. Это была нормальная реакция на боль, которую ты мне причинил. И я ничего не сделала. Хотеть и сделать – разные вещи. – Причинил тебе боль? Ран хмурится, будто из всей ее речи он услышал только это. – Не физическую, – поясняет Харуми. Он что, правда не понимает? – Мне было неприятно твое отношение. Губы Рана дергаются, словно он хочет что-то сказать, но вместо этого он молча возвращается к готовке. А через минуту, не утерпев, бросает через плечо: – А ты думала, что твой соулмейт влюбится в тебя, как только увидит? – Нет, но надеялась, что он хотя бы не будет меня унижать. На лице Рана возникает возмущение. – Не слышу уважения в твоем голосе, тыковка – я спас тебя и твою подругу. – Прекрати меня так называть, и не лги. Ты просто хотел избить тех парней. – Не просто избить, а за дело, – спокойно возражает Ран. – За какое еще дело? Никто не дает тебе права бить людей, когда тебе вздумается! – Ты еще такой ребенок, тыковка, – лениво тянет последнее слово Хайтани, окидывая ее коленки еще одним голодным взглядом. – Хотя внешне и не скажешь. – Не уходи от ответа. С чего ты решил, что можешь кого-то наказывать? Даже если человек… Провинился, – Вада на мгновение замолкает, вспоминая мерзкого Боро. – Можно вызвать полицию. В конце концов, у тебя нет тех полномочий, что есть у судей и стражей правопорядка. – В Роппонги закон – это я. Харуми громко фыркает, вдыхая умопомрачительный запах соуса. – У тебя удивительное самомнение. – Не буду отрицать, – довольно кивает Ран, – ты голодна? – Нет, – тут же отвечает Харуми. Отказывается из вредности, потому что есть хочется жутко – в последний раз она завтракала у Хайтани, а аппетитные запахи, плывущие по кухне, так и дразнят пустой желудок. Ран достает из шкафчика тарелки – и когда только успел узнать, где они лежат, накладывает две порции. – Я же сказала, что не буду есть. Он закатывает глаза. – Да угомонись уже, тыковка, и ешь. У тебя есть две причины это сделать. – И какие же? – выгибает бровь Харуми. – Во-первых, я божественно готовлю. – Ты во всем так самоуверен? – Во-вторых, ты пожираешь взглядом тарелку. Я же вижу, что тебе хочется, – поддразнивает ее Ран, и кладет в рот кусочек мяса. Мелькают белоснежные зубы – Хайтани пережевывает пищу так, словно снимается в рекламе лапши. Харуми берет палочки и чисто из той же вредности говорит: – Убеждена, что ты готовишь не лучше Риндо. Не замечая пристального внимания к себе, пробует якисобу и старается не измениться в лице. Черт, и правда великолепно. Ран еле сдерживает смех, в фиалковых глазах поблескивают лукавые искорки. – Невкусно? – заботливо спрашивает он, стараясь не расхохотаться. Уж больно сильно Харуми пытается скрыть свое удивление – опускает взгляд, напрягает губы, и жует медленно-медленно. – Приемлемо, – шипит она, хотя эта якисоба – лучшая, что она когда-либо пробовала. – Надо полагать, из твоих уст это – высший комплимент, – Ран хмыкает, – приятного аппетита. – И тебе, – Харуми уже откровенно злится, потому что Ран ее… Бесит. Боже, почему у него такое довольное лицо? Почему он так смотрит, будто уже одержал победу? Почему у нее не получается поставить его на место? – Посуду мыть не буду, сразу говорю, – предупреждает Ран. – Кто бы сомневался, – язвительно отвечает Вада. – Что-то ты больно колючая сегодня, тыковка, – Хайтани притворно хмурится. – А ведь злиться должен я. – А ты сегодня слишком добрый. Успел побить по дороге парочку детишек? – Разумеется, а еще ограбил старушку и похитил куклу у маленькой девочки. Твои попытки уязвить меня такие же жалкие, как и их сопротивление, кстати, – сообщает Ран. И, конечно, опять использует этот тошнотворный снисходительный тон. Ничего, Харуми знает, как сделать ему больно. – Не боишься снова загреметь в колонию? Младший брат будет скучать, – она бьет ниже пояса, потому что Риндо – слабое место старшего. О, она бы многое могла сказать! Уверена, – размышляет Вада, – Ран пришел бы в бешенство, намекни она, как сильно может пострадать Риндо, если брата не будет рядом. Взгляд Хайтани холодеет. – Грязно играешь. – Полчаса назад ты интересовался моей реакцией на угрозу жизни дорогого мне человека, – Харуми вскидывает подбородок. – Это я грязно играю? И куда только делся ее страх? – прищуривается Ран. – Все-таки притворялась. Либо его соулмейт – безрассудно смелая, либо убеждена в том, что он ей ничего не сделает. Рану хотелось бы верить во второй вариант, потому что он и вправду не сможет причинить ей физическую боль – уже убедился возле школы, когда тело почти парализовало от страха; но умом он все-таки понимает, что дело в другом. Харуми Вада, оказывается, ненавидит проигрывать. Как, впрочем, и он. Но в этой битве ей не быть победителем – на стороне Рана, как бы это странно ни звучало, связь соулмейтов, которую он до недавних пор яростно отрицал. А теперь, стоит взглянуть на девчонку на противоположной стороне стола, как внутри что-то сладко дрожит. Если бы не ноющая боль в области ребер, он бы уже сжимал ее в объятиях, наслаждаясь запахом миндаля – Ран чувствует себя как те проклятые мотыльки, летящие на свет костра. Знают ведь, что сгорят. Но, кажется, Харуми Вада того стоит. Во всяком случае, Ран готов рискнуть.