Хорошим девочкам не везёт в любви

Харуми специально поворачивается, чтобы видеть его в тот момент, когда озвучит свою просьбу. Лицо Рана не меняется ни на секунду – только в глазах что-то на мгновение вспыхивает и тут же гаснет. – Зачем? – спрашивает он. – Хочу знать о тебе больше. Это ведь естественное желание – интересоваться своим истинным? – спокойно отвечает Вада. – В нашу первую встречу ты устроил настоящий допрос. Хайтани согласно кивает, затем наклоняется к ее лицу и насмешливо говорит: – Притворщица. Хочешь узнать больше, чтобы разложить меня по полочкам? Судя по ее покрасневшим щекам и изменившемуся лицу он попадает в точку. Возможно, ей и впрямь интересно, как они жили с братом, но это не отменяет того факта, что помимо простого любопытства Харуми преследует еще одну цель. – Теперь не расскажешь? – она даже не отрицает, нагло глядя ему в глаза. – Расскажу, – улыбается Ран. – Мы жили с матерью в Роппонги. В мои пятнадцать попали в колонию для несовершеннолетних за непредумышленное убийство. Освободились спустя два года, через пять месяцев снова были заключены под стражу – за участие в массовой драке с летальным исходом. Вернулись полгода назад. – Это сухие факты, – говорит Харуми. – Я это и без того знала. – Что конкретно тебя интересует? – Твоя мама, например. Что с ней? – Мертва. – А твой отец? – Он правил Роппонги. Ушел от нас, когда мне было шесть, а Риндо четыре. Тоже мертв. Понятно, – выдыхает Харуми, мысленно отмечая, что про мать он почти ничего не сказал, а достижения второго родителя отметил. Правил в Роппонги… Вот в кого у Рана страсть к криминалу. – Наверное, твоя мама была расстроена его уходом… – Да, – любезно отвечает Ран. – Такое тяжело пережить. Харуми обращает внимание на его пальцы, впившиеся в спинку стула, побелевшие от напряжения. Она чувствует, что переходит грань, но решает продолжить. – Они были соулмейтами? – Нет, не были. Вот оно, – думает Харуми. Чувствует, что причина отрицания связи кроется где-то здесь. Если родители Рана жили хорошо, то что могло послужить поводом для ухода? Может, их мама не смогла смириться с деятельностью мужа? Или… Нет, она, наверное, знала обо всем с самого начала, – решает Вада. – Тогда… – Твой отец встретил истинную? – спрашивает она прямо. Ран улыбается уголком рта. – Быстро сообразила, молодец. – Поэтому ты ненавидишь соулмейтов? – Я такого не говорил, – спокойно замечает Хайтани. – Ты всячески отрицал связь, не хотел признавать ее ценность и вообще… Харуми запинается, глядя в его обманчиво-равнодушное лицо. Не ненавидит. Боится, – понимает она. – Он страшится этой связи как чего-то, что не может контролировать. – Как умерла твоя мама? – продолжает Вада скользить по тонкому льду. – Перерезала вены. Видеть ее труп в ванной было тошнотворно, – думает Ран. – Еще хуже было держать любопытного Риндо, а потом – успокаивать его, пока он блевал на лестничной клетке. К тому моменту эта женщина уже мало чем напоминала ту ласковую маму, которую они знали. И все же… Все же Ран плакал. Не в тот момент – тогда нужно было позаботиться о Риндо, ноющем навзрыд, а потом. Когда Риндо уснул, измученный долгими рыданиями, Ран перебрался в другой угол притона, в котором они обосновались, и беззвучно заплакал – так, чтобы младший не проснулся. Это был единственный раз, когда он позволил себе тосковать по матери. – Сколько тебе было лет? – Это важно? – Да. Ответь. – Тринадцать. Значит, Риндо было одиннадцать, – мысленно содрогается Харуми. – А отец? Как погиб он? У Харуми губы слегка подрагивают, но она пока держится. Жалеет меня, – догадывается Ран, а он ведь еще ничего такого не рассказал. Ни про наркотики, ни про клиентов матери, а еще – бессонные ночи в приюте, побеги, скитания по притонам, бесконечные драки и выживание на улицах, снова бессонные ночи в колонии, снова драки… И не расскажет. – Зарезали. И добавляет, предугадывая следующий вопрос: – Мне было девять. Харуми осторожно кладет руку на его пальцы, стискивающие спинку стула, выражая немое сочувствие. Она знает – Ран не примет словесные соболезнования. Но и это он тоже не принимает. Равнодушно смотрит на ее ладонь, говоря: – Не стоит, тыковка. Это было давно и мне, в общем-то, все равно. Невозможно, – хмурится Харуми. Нельзя пережить смерть обоих родителей – и остаться целым. Ран должен был разбиться на кусочки. И разбился, – понимает она. – А потом собрал себя заново. Это стоит уважения, но… Ее пугает даже не то, как умерли его родители, а то, что Ран принимает эту ситуацию как некую преграду, с которой он справился. Ни один ребенок не должен переживать такое. Выплескивать свое горе и скорбеть спустя много лет – это нормально. Ненормально замыкаться в себе и обесценивать собственные чувства, считая их слабостью. Ненормально считать, что все перенесенное – показатель того, насколько ты силен. Никто не заслуживает видеть смерть родителей в столь юном возрасте. – Мне не все равно, – говорит она, сжимая его пальцы. – Мне больно слышать такое. В глазах Рана мелькает хорошо скрываемое удивление. – Просто… Можно я тебя обниму? – спрашивает Харуми. Не дожидаясь ответа, встает и обвивает руками его шею, каким-то шестым чувством понимая, что сейчас он ее не оттолкнет. И точно – соулмейт обнимает ее в ответ, низко склоняет голову, зарываясь носом во влажные рыжие волосы. От Харуми сладко пахнет горьким миндалем – и какая-то часть его души, неправильная, омерзительно уродливая в своей жестокой честности к людям, ликует и упивается теплом, которое она дарит. Ран затыкает поток собственных мыслей, шепчущих что-то о том, как упоительно доверчиво она льнет к нему, как хорошо в ее объятиях. Так хорошо, что становится страшно. И прижимает ее сильнее, мечтая навсегда запереть в клетке из своих рук. Харуми нехотя вздыхает, когда слышит звонок мобильного – ну кто такой несвоевременный, и тут же одергивает себя, видя, что звонит мама. – Ответь, – Ран отстраняется. – Да? – Вада прижимает телефон к уху, отойдя на достаточное расстояние. – Конечно. Я уже собираюсь выходить. Она бросает взгляд, полный сожаления, на Хайтани, но он только кивает, одними губами шепча: – Мне тоже пора. Ран настаивает на такси – сам вызывает автомобиль и усаживает ее внутрь, после чего провожает глазами отъезжающий черный седан. И набирает номер Мивы – она прислала ему сообщение еще час назад, но он проигнорировал уведомление. – Надеюсь, тебе есть, чем меня порадовать? – Не уверена, что две голодные сироты приведут тебя в экстаз, – Мива зевает, – я на складе за баром Хигаси, бывший амбар для хранения автозапчастей. Когда подъедешь? – Уже выдвигаюсь. – Поторопись, они действуют мне на нервы. Ах да, – Мива торопливо договаривает, – по поводу твоей первой просьбы… – Все при встрече, – обрубает ее Ран. До бара Хигаси он тоже добирается на такси, параллельно звонит Риндо – тот час назад уехал к Саусу, и Ран на всякий случай проверяет обстановку. Младший отвечает недовольно, но вполне раскованно, из чего старший делает вывод, что все в порядке. – Тут, кстати, новый заказ, – бормочет Риндо. – Я сказал, что мы не можем. Завтра «налоги» ведь собираем? – Да, – откликается Ран. – А что за заказ? Спрашивает чисто ради того, чтобы быть в курсе. Ценность информации многие недооценивают. – Опять этот, что в прошлом месяце был, – Риндо щелкает языком. – Владелец торгового центра… Бля, забыл фамилию. – Мацуяма? – подсказывает Ран. – Ага, – радуется Риндо. – Соглашайся, – велит старший. – Что? Почему? Уже решили, что отправят Какуче… – Он против не будет. Хитто ненавидит такие дела. Иди и скажи, что мы возьмемся за это, – голос Рана становится тверже. – Это личный интерес? – догадывается брат. – Почти. Дома все расскажу. – Хорошо, как скажешь, – недовольно выдыхает Риндо, потому что большую часть работы придется выполнять ему. И от Мацуямы, если честно, его блевать тянет. Но раз брату так нужно… – Отлично, – заканчивает разговор Ран. Такси останавливается возле бара Хигаси – с ним Хайтани знаком заочно, но знает, что он промышляет продажей травы и прочих радостей жизни, используя самую лучшую наемную силу – детей-беспризорников. Им не надо много платить, они неприметны и юрки, вызывают сочувствие, а сами порой беспощаднее и хитрее, чем взрослые. Мива ждет его у входа, упираясь пяткой левой ноги в стену, как проститутка. Тонкая сигарета с вишневым запахом и губы, перепачканные красной помадой, только усиливают это впечатление. – Быстро, – она лениво выдыхает дым. – Сразу говорю – тебе не понравится. Ран игнорирует ее, заходя внутрь склада. Из дыр в стенах и потолке льется рассеянный солнечный свет, в захламленном помещении пахнет нагретой древесиной и пылью. Окаяма сегодня на высоте, – хмыкает он, замечая две фигурки, привязанные к одному из опорных столбов. Как только Хайтани подходит ближе, его настроение сразу портится. Мальчик и девочка – на вид лет двенадцать и четырнадцать; перемазанные грязью и кровью, худые. Девчонка смотрит взглядом волчонка, по чумазому лицу парня текут слезы, оставляя светлые дорожки. Ран разворачивается и выходит наружу. – Говорила же, – Мива топчет окурок ногой в спортивной балетке, закуривает новую. – Рассказывай. – История стара как мир, – она презрительно кривится. – Мальчишка – Шин, живет со старенькой бабушкой. Девчонка из приюта, зовут Айри. Не знаю, как эти двое попали к Хигаси, но работают на него. Промышляют воровством, иногда выполняют мелкие заказы. То нападение – инициатива самих ребят. Им понадобилась большая сумма денег. Говорят, что у них осталось около ста тысяч йен, остальное потратили. Готовы отработать, то, что осталось – вернут сейчас. Оба дрожат от страха, но девчонка в паре главная, с ней и говори. Ножом орудовала тоже она. Сказала, что испугалась – решила, что та женщина собирается ударить Шина. Ран молча достает свои сигареты и прикуривает. – Не спросишь, на что им деньги? – Мива выжидающе косится на него. – Неинтересно. – Ну, ладно, – хмыкает она. – Дело твое. И все-таки… – Закрой рот. Мива покорно затыкается, опустив голову, пока Ран задумчиво осматривает землю под ногами. Сдавленные рыдания, доносящиеся из-за закрытой двери, мешают нормально думать. С этих детей ничего толком не возьмешь – предъявить можно Хигаси, но он их потом просто забьет, как скот. Девчонку наверняка заставят ублажать старых извращенцев, на мальчика тоже найдется спрос. Сами дети триста тысяч будут отрабатывать долго – им повезло, что мать его соулмейта несла такую крупную сумму в тот день. Обычно воришки за день набирают около двух тысяч йен, не больше. Мива достает телефон и печатает кому-то сообщение, хмуро говоря: – Кстати, Эйсаку вчера интересовался твоим соулмейтом. Подумал, что она шлюха Риндо. Спрашивал невзначай у Тамико, не знает ли она чего. – А она? – Не знает, конечно же. Я велела ей держать язык за зубами. Все-таки проститутки – самый ценный источник информации, – довольно щурится Мива, убирая мобильный. – Когда ждать результат? – Пара дней. Мне нужно подготовиться. – Долго, Мива. – За ту сумму, что ты заплатил – нормально, – отрезает она. – Мне не хочется потом разгребать еще большие проблемы. – Справедливо, – соглашается Ран, выбрасывая окурок, и смотрит на склад. Мива настороженно следит за ним. – Ты ведь не тронешь этих детей? – Я похож на доброго человека? Эти дети украли деньги моей… Ран осекается на слове «моей», морщится, испытывая досаду. Блять. Мива тяжело вздыхает. – Если хочешь знать мое мнение… – Не хочу. Отъебись, Мива. Я уже понял, что детки потратили деньги на какую-то хуйню типа операции для больной собаки или спасли бабушку Шина от голодной смерти. Окаяма цокает языком. – Не совсем. Они расплатились с Хигаси, потому что торчали ему крупную сумму. Шин как-то проебал упаковку товара, не смог вовремя расплатиться, набежали проценты. Ну, ты знаешь, как это работает. Ран кивает. Хигаси просто накрутил сумму долга до астрономической, чтобы потом долгие годы использовать Шина как бесплатную рабочую силу. – Мне их жаль, – добавляет Окаяма задумчиво. – Когда-то я была на их месте. Вырваться оттуда сложно. – Ну и сидела бы под крылышком своего богатого папаши, – безразлично отвечает Ран. – Чего на улицу поперлась? – Посмотрела бы я на тебя, если бы твой отец лез к тебе в трусы, – огрызнулась Мива. – Мне уже нужно начать плакать? – Спасибо, обойдусь без твоего сочувствия, – фыркает она. – Надо полагать, деньги они отдали, но Хигаси их не отпустил? – Разумеется, – Мива радостно улыбается. – Кстати, я сломала Хигаси нос. – Решила сыграть роль мамочки? – Он шлепнул меня по заднице, – сообщает Мива. – Я шлепнула его по лицу. Все честно. Правда, вместо ладони использовала пятку. Она вытягивает вперед ногу, изгибая стопу под немыслимым углом – нормальный человек так не сможет, и демонстрирует светлую подошву балетки, испачканную красным. Риндо бы сейчас умер от зависти, – хмыкает Ран. – Даже он так не изогнется. – Сильно шлепнула? – Нет. Можно сказать, погладила, – усмехается Окаяма, возвращая ногу в привычное положение. – Кстати, дай мне четыре тысячи. Ран изумленно выгибает правую бровь. – С какой радости? – Расскажу «секретик». – С чего ты взяла, что он меня заинтересует? – Я в этом уверена. Давай деньги, – Мива аж подпрыгивает от нетерпения. – Не понравится – отдам. – Сначала половину. Заинтересует – отдам остальное. – Ладно, – кивает Мива. Хайтани достает две тысячи йен, которые Окаяма сразу прячет в карман. Видно, очень уверена в «секретике». – У твоего соулмейта через семь дней день рождения, – сообщает она с победной ухмылкой. – Ну, как? Это того стоило? Ран молча отдает ей еще две тысячи, затем добавляет несколько купюр сверху, и в ответ на недоуменный взгляд говорит: – Продержи ребят у себя до завтра. Только развяжи их, что ли. – Чтобы они удрали? Я их ловила полдня! – возмущенно шипит Мива, но деньги забирает. – Как скажешь. А что будет завтра? – Придет человек, который решит их судьбу, – сообщает Ран. Посмотрим, что победит – уважение к букве закона или человеческое милосердие. Мива награждает его восхищенным взглядом. – Твой соулмейт? Жестоко даже для тебя, Хайтани. Он пожимает плечами. – Рано или поздно нам всем приходится встать перед выбором. Она сделает его завтра.