Хорошим девочкам не везёт в любви

Целый вечер, проведенный наедине с мамой, дарует Харуми душевное спокойствие и легкость. Она пишет Кодо сообщение с извинениями, спрашивает, как он, затем пересылает Маки пройденные темы. Подруга отвечает радостным смайликом, а вот Мацуяма молчит. Они с мамой успевают поговорить о Ране – Харуми, уже не таясь, рассказывает всю правду о соулмейте, начиная с их знакомства и заканчивая сегодняшним разговором, умалчивая только о Джимпачи, и слышит в ответ безапелляционное: – Ты должна прекратить с ним общение. – Почему? Харуми удивленно косится на мать. Та защищала узы истинных, сколько она ее помнила, и слышать такое от доброй и мягкой Амено непривычно вдвойне. Мама ей редко что-либо запрещала. Решающее слово в их семье оставалось за отцом; когда он погиб от болезни, Харуми невольно заняла его место, почувствовав себя достаточно взрослой. – Ты еще спрашиваешь? – мама взволнованно встает со стула, не зная, чем себя занять, и хватается за кухонное полотенце. На столе стынет чай и разложенные сладости – тихий семейный вечер понемногу превращается в катастрофу. – Ты же сама назвала его преступником. Убийцей, Хару! Это не шутки. Убивший раз перейдет эту черту снова. Даже если он не тронет тебя – все же ты его соулмейт; то где гарантии, что его жертвы не захотят отомстить через тебя? Харуми плотно поджимает губы. Ей нечего возразить. Мама абсолютно права, но от этого знания не легче. – И то, как он обращался с тобой… Когда ты говорила о «недопонимании», я не думала, что за этим кроются оскорбления и принуждение, – в глазах мамы блестит ярость и обида за ребенка. – Это отвратительно, Хару. Ты не должна терпеть такое отношение. – Я и не терпела. И сейчас все не так. – А как? Он перестал быть этим… Мама запинается, неуверенно продолжив: – Королем Роппонги? Господи, что за прозвище такое! Его даже произносить страшно! – Нет, не перестал. – Вот видишь! – Мам, присядь, пожалуйста, – просит Харуми. – Тебе нельзя волноваться, помнишь? Ничего ужасного не случилось. Я здесь, целая и невредимая. И никто мне ничего не сделал. – Это пока, – взрывается Амено. – Пока не сделал! Я не могу успокоиться, Хару. Ты больше не будешь с ним видеться. Мы сходим к врачу… Думаю, то, что твой соулмейт побывал в колонии, облегчит задачу. Я не хотела тебе такой судьбы, но… Харуми вздыхает. Она знает, что сейчас скажет мама. – Начнешь принимать подавители. Это тяжело, – Амено осекается, вспоминая свое состояние в первый год после смерти мужа, – но вынести можно. Ты сильнее меня, ты справишься. – Я еще ничего не решила, мама. – Как будто тут есть, что решать! Будешь ждать, пока тебя с травмами отвезут в больницу? А мне каково? Каждый день с ума сходить от беспокойства за тебя! Нет, и еще раз нет, Хару. Ты не будешь с ним общаться. Господи, ну почему тебе достался такой соулмейт… Мама тяжело опускается на стул и закрывает лицо руками. Вада вздыхает еще сильнее. Не надо было вот так вываливать всю правду. Но она запуталась – ее собственные убеждения рассыпались, как карточный домик, а откровения Рана о семье помогли ей немного понять его. То, почему он стал таким. Она рассказала, надеясь на мамину поддержку. Амено всегда защищала всех, кто стоил этого. Если она так категорична – значит, Ран в ее глазах не достоин спасения. Да и нужно ли оно ему? Разве Харуми – спасательный круг? И все же, – вспоминает она лекцию об истинных, – иногда встреча со своей половинкой означает начало новой жизни. Твоя вторая часть, отколовшийся кусочек души, приходит к тебе, чтобы восполнить все забранное ранее, указать правильный путь. Харуми слышала истории о том, как встреча с соулмейтом спасала тех, кто не хотел жить. Люди становились лучше после столкновения с истинным: добрее, смелее, искреннее; потому что для него ты хочешь быть самым-самым. Единственным. Она кусает губы, не решаясь нарушить тишину, повисшую на кухне. Стрелки часов двигаются, мерно отсчитывая время; стынет чай в хрупких белоснежных кружках. Мама отнимает ладони от лица и говорит устало: – Дочка, послушай, пожалуйста. Я понимаю, что ты не хочешь бросать соулмейта. Но это говорит в тебе связь. Не ты, а она заставляет тебя тянуться к нему. Когда начнешь принимать подавители, то все прекратится. Ты сможешь посмотреть на него трезвыми глазами. Эти слова вызывают в душе Харуми бурный протест. Она не думает, когда в ответ гневно выпаливает: – Ты перестала любить отца после его смерти? Мамины плечи подрагивают – Амено с обидой смотрит на дочь, но отвечает: – Нет, не перестала. Но он был хорошим человеком! Мы обожали друг друга. Столько лет вместе… И у нас родилась такая прекрасная ты. Конечно, я не перестала его любить, потому что его было за что любить и без связи. А твой Ран… Ты можешь сказать то же самое про него? Харуми задумывается над вопросом. Она не может даже ответить, любит ли она Хайтани. То, что ей без него плохо, а с ним хорошо – бесспорное утверждение. То, что при виде него ее охватывает радость, а от прикосновений сердце замирает – тоже. Но любовь? Она ли это вообще? – Я… Харуми облизывает губы, давая себе еще немного времени на формулировку ответа. – Были моменты, когда он… Когда Ран помогал мне. Например, когда ты попала в больницу. Он отвез меня, и позже доставил тебе вещи. – Это нормальная реакция любого человека, – раздраженно отвечает мама. – Он всегда заботится о том, чтобы я добралась до дома. Просит брата проводить меня, – вспоминает Харуми. – Интересуется, не голодна ли я. Еще… Однажды мы с Маки нарвались на кучку отморозков, и Ран сразу же приехал. И вот с Кодо… Я же говорила про Кодо? Знаешь, я боялась, что Ран его изобьет или сделает еще что похуже. Но он проявил понимание, и отреагировал адекватно. И когда узнал, что у тебя украли все деньги, предложил помощь… Мама презрительно фыркает, цепляясь за последнее предложение. – А откуда у него такие деньги, а? Хочешь сказать, они заработаны честным путем? Нет? Ну и о чем же тут говорить? Он плохой человек, Хару. Тебе с ним не по пути. Ты загубишь свою жизнь, если не разорвешь связь. Вы ведь ее еще не закрепили? У вас не было близости? Щеки Харуми краснеют, но она еле слышно шепчет: – Нет. – Вот и отлично, – удовлетворенно кивает мама. – Будет проще. Она встает, убирает посуду и сладости, пока Харуми молча сидит, пялясь на постепенно пустеющий стол. – Мам, – тихо зовет она, дожидаясь, пока мама посмотрит на нее. – А если… Если ты ошибаешься? Если Ран все же… Не такой ужасный? Он ведь не виноват, что его родители погибли так рано. И что отец учил его лишь насилию… Амено качает головой. – Хару, что на это сказал бы твой папа? Вада прикусывает губу до крови. Отец бы силой отвел ее к врачу в тот же миг, как только узнал о Хайтани. – Помнишь того мальчика, с которым ты дружила в младшей школе? – безжалостно давит мать. – Кажется, его звали Шион. Помнишь, как ты отдавала ему свой обед и таскала еду из дома? Харуми морщит лоб, вспоминая худого Шиона с ободранными коленками, вечно грязного, но такого живого и эмоционального. Он постоянно торчал на улице – там они и познакомились. Однажды Вада увидела, как Шион ворует яблоки на рынке – продавец погнался за ним, но мальчишка смог улизнуть. Тогда она и стала потихоньку отдавать ему свой обед, иногда прихватывала из дома что-то еще. Родители быстро поняли, почему продукты исчезают со скоростью света. Мама только рассмеялась, став накладывать две порции вместо одной, а отец заинтересовался мальчиком. Харуми, тогда еще маленькая, уже понимала, что в семье Шиона не все гладко – он целыми днями бегал по дворам, разбойничал и дрался с какой-то мелюзгой. Папа был недоволен. Он предупредил, что дружба с Шионом ничем хорошим не закончится. Харуми тогда впервые пошла наперекор отцу – ей нравился Шион, его открытость и честность, а еще с ним никогда не было скучно. Он плохо читал и писал с чудовищными ошибками, зато с легкостью придумывал кучу забав и развлечений. Папе пришлось уступить. Но через месяц их дружба трагически закончилась – Шион попытался обокрасть какого-то мужчину в двух улицах от их дома; его поймали и упекли в колонию. Отец тогда назидательно произнес: – Вот видишь, Хару. Я тебя предупреждал – такие, как он, всегда заканчивают плохо. Харуми ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть и проплакать весь вечер в подушку. Но спустя время воспоминания о Шионе стерлись, уступив место новым. Она даже не вспоминала о нем, пока мама не напомнила ей давно позабытое прошлое. – Он пытался украсть кошелек, – Амено хмурит брови. – Попал в колонию. Уверена, он сейчас в ней же или один из тех, что ошивается по злачным местам и нападает на невинных прохожих. Вступив на кривую дорожку, невозможно вернуться к прежнему пути. – А как же «все имеют право на ошибку»? – вскидывает подбородок Харуми. – Не в этом случае, – отрезает мама. – Ложись спать, уже почти полночь. Завтра обсудим визит к врачу. И, видя протест в глазах дочери, спрашивает: – Или ты не согласна со мной? Хочешь остаться с преступником? Хочешь быть убитой или изнасилованной в подворотне? Или ждать его из тюрьмы, таская передачи? – Нет, не хочу, – честно отвечает Харуми. Мама смягчается, подходит ближе и целует ее в макушку. – Все будет хорошо, дочка. Вот увидишь. Мы справимся с этим вместе. Я не позволю какому-то выродку сломать тебе жизнь. Что, если она окажется сломанной без него? – думает Харуми, но не позволяет себе произнести это вслух. Ведь мама права. Те, кто убежден в своем праве совершать преступления, никогда не остановятся. Они не чувствуют за собой вины – и потому творят, что вздумается, прикрываясь благородными помыслами или тяжелыми обстоятельствами. Создают свой мир, в котором становятся королями, устанавливают собственные правила и вершат чужие судьбы. Хочет ли Харуми быть одной из них? Ответ приходит мгновенно – твердое «нет».