Хорошим девочкам не везёт в любви

После занятий в школьной раздевалке Харуми не сдерживается и выглядывает в окно, из которого открывается прекрасный обзор на ворота. При виде Рана, вальяжно прислонившегося спиной к одному из столбов, ее сердце радостно ёкает, а губы сами растягиваются в довольной улыбке. – Боже, Хару, я сейчас ослепну, – стонет Маки, демонстративно прикрывая ладонью глаза. – То есть? – уточняет Вада, поворачиваясь к ней. – Ты сияешь, словно солнце, – ехидно сообщает подруга. – Весь день светишься ярче любой лампы. Неужели у вас с Хайтани все наладилось? – Можно и так сказать, – уклоняется от прямого ответа Харуми. – Не поняла, – Маки останавливается, упирает руки в бока и требовательно смотрит на нее. – Что это значит? Ты улыбаешься, он встречает тебя после школы каждый день, вы уходите, держась за руки – и это ты называешь «можно и так сказать»? – Все сложно, – начинает говорить Харуми, и Маки закатывает глаза. – Боже, нет! Только не это! – Хорошо, тогда я буду молчать, – раздраженно отвечает Вада, переодевая обувь. Нервно натягивает ремень сумки на плечо, резкими, порывистыми движениями одергивает пиджак. – Ну прости, Хару, – Маки первая не выдерживает. – Я не хотела тебя обидеть. Просто… Мне кажется, ты все усложняешь. От такого у Вады глаза на лоб лезут. – Я?! – Да, ты, – Маки внезапно набирается уверенности, распрямляет плечи. – Знаешь, я даже завидую. Ты так отчаянно сражаешься сама с собой. Я бы уже давно сдалась. – Мы с тобой разные, Маки, – Харуми смеряет ее надменным взглядом. – Не забывай об этом. – Да, но… – Никаких «но», – Вада хмурится. – То, что я поняла мотивы и цели Рана, не означает, что я приму их. Не могу так просто закрыть на это глаза. Невозможно всю жизнь верить во что-то одно, а потом одним днем изменить мировоззрение. – И все же ты не хочешь отказываться от него, – упрямо пытается нащупать слабое место Маки. – Да. Не хочу. Но это не значит, что я не смогу, – тихо произносит Харуми. Раздевалка постепенно пустеет – помимо них, остается только Момо, которая делает вид, что не подслушивает. Когда они проходят мимо Ямасиды, та еле слышно бормочет: – От такого красавца грех отказаться. Харуми резко останавливается. – Что ты сказала? – Да так, ничего, – Момо сладко улыбается, бросая томный взгляд в сторону окна. – Говорю, повезло тебе с соулмейтом. Я была бы на седьмом небе от счастья, окажись я на твоем месте. – Не слушай ее, – Маки дергает подругу за руку. – Но ты не на моем месте, Момо, – пока вежливо отвечает Вада, хотя глаза ее опасно сужаются. Взгляд Ямасиды – откровенно жадный и мечтательный, выводит ее из себя. Смотрит так, словно прямо сейчас готова ему отдаться посреди раздевалки, – кипит от злости Харуми. Из школы она вылетает с алым румянцем на щеках и поджатыми губами. На мгновение замирает, пристально глядя на Рана – он что-то печатает в телефоне, тонкие пальцы быстро двигаются над экраном, одна из кос кончиком почти задевает дисплей, вторую он торопливо отбрасывает назад. Харуми переводит взгляд на покидающих школу девочек. Все как одна скользят восхищенными взглядами по Хайтани – начиная от светлых кед и заканчивая белым свитшотом, поверх которого на плечи накинут темный кардиган почти до колен. Ран одет как большинство своих сверстников, но почему-то он выглядит в этой одежде так, словно только что покорил половину мира. – Хару, ты сейчас лопнешь, как шарик, – шепчет рядом Маки. – И еще ты красная, как помидор. – У тебя что, день дурацких сравнений? – Вада бросает на нее уничтожающий взгляд. Маки сочувственно смотрит на нее. – Хару, ревность – это нормальное чувство. Ну, если она не выходит за рамки разумного. Что? Нет, – Харуми протестующе округляет глаза. – Какая еще ревность? – Но тебе не о чем волноваться. Ран смотрит на тебя, как на… – Маки. Еще одно сравнение – и ты до конца года будешь делать домашние задания самостоятельно, – предупреждает Вада. – Молчу. Когда они подходят, Ран отрывается от телефона, быстро убирая его в карман, и протягивает Харуми руку. – Привет, тыковка. О, ты сегодня не в духе, – смеется он. Маки он дружелюбно кивает. Харуми мрачно глядит на него, но покорно вкладывает пальцы в чужую ладонь. Зато у Рана настроение, кажется, на высоте. – Все нормально, – бубнит она. – Разве? По-моему, ты пытаешься прожечь во мне дыру, – Хайтани ловко дергает ее за руку, притягивая к себе, и Харуми попадает в ловушку. Машинально пытается отстраниться – в мозгу красным вспыхивает предупреждение; но тело ведет себя как обычно – то есть, предательски; и если честно, Харуми уже мало ему сопротивляется. – Неправда, – выдыхает она, чувствуя, как злость отступает. – Что случилось? Не получила высший балл? Учитель сделал выговор? Не беспокойся, – он подмигивает, – я знаю прекрасное средство от дурного настроения. Сухие, немного обветренные губы сминают ее собственные; Ран целует ее на глазах у всей школы так жадно, что у Харуми внутри все мгновенно заходится в бешеной тряске, а ноги предательски подгибаются. Маки рядом глупо хихикает, таращась на них глазами, полными восторга. – Ран, – шипит Харуми, цепляясь одной рукой за ворот его кардигана. – Что ты делаешь? На нас все смотрят. – Ты заставляешь меня сомневаться в моих способностях, раз в такой момент думаешь об окружающих, – недовольно цыкает Ран. – Давай-ка еще раз. – Погоди… Хайтани торопливо затыкает ей рот поцелуем; в этот раз Харуми сдается, привстает на цыпочки и обнимает его за шею. – Вот так намного лучше, – на его лице расцветает самодовольная язвительная улыбка, когда он отстраняется и смотрит на нее сверху вниз. Один, два… Три, – Ран сдерживается от смешка, видя, как на щеки соулмейта наползает легкий румянец. Харуми так очаровательна в своей искренней невинности, что ему хочется ее укусить – аж зубы сжимаются от желания вонзиться в мягкую кожу. – Как твоя вчерашняя встреча? – спрашивает она по дороге к его дому. – Все в порядке. Виделся со старым другом. Интересно, с каким, учитывая, что недавно ты освободился из колонии для малолетних преступников, – косится на него Вада. То, что «друг» ничем не лучше Хайтани, она не сомневается. По ее мнению, от таких друзей стоит держаться подальше, и уж точно не поддерживать с ними связь. – Так что тебя разозлило? – допытывается Ран. – Маки сказала что-то неприятное? – Нет. Нет, просто… Харуми мнется, собираясь соврать. Она и сама толком не понимает, почему так разозлилась. Ну, смотрят на ее соулмейта – и что? Ран привлекает много внимания своей экстравагантной прической и манерой общения. А уж если прибавить к этому его прошлое и нынешний статус… – Риндо тебя вчера не доставал? – А? Нет, что ты. Он милый, – не задумываясь, отвечает Харуми. – Ты первая, кто его так назвал, – хохочет Ран. – Обычно братишка нагоняет на всех тоску и ужас. – Да ладно, – не верит она. – Он же такой… – Не перехваливай, – Ран стреляет в нее лукавым взглядом. – Иначе мне придется ограничить ваше общение. – Я думала, для тебя не существует соперников, – провокационно тянет Харуми. – Риндо мне ни в чем не уступает, – говорит загадочную фразу Хайтани. Смотрит на нее серьезно, без обычного наигранного веселья – и она внезапно понимает смысл этой фразы. Ран тоже в курсе, что Риндо себя живьем съедает. И старается всегда и при всех демонстрировать, что его младший брат не ниже, а ровня ему. Она мягко улыбается, кивая. Такая забота и преданность трогает ее до глубины души. Невзирая ни на что, Хайтани друг за друга держатся, как за что-то вечное в переменчивом мире, и, кажется, это то, что никогда не изменится. – Вы очень близки, – вслух замечает Вада. Ран становится еще более серьезным – даже голос меняется, делаясь глубже и ниже. – Риндо я верю больше чем себе. От его слов Харуми неуютно. Она догадывается, что последует за ними. Ран наклоняется к ней – и упирается лбом в ее лоб; рукой обхватывает за шею крепко – не сдвинуться. Его взгляд такой, что можно им камни раскалывать надвое. – Я бы хотел, чтобы и ты стала для меня таким человеком. Пожалуй, на языке Рана это своеобразное признание в любви, – лихорадочно думает Харуми. – Если не любви, то доверия и симпатии уж точно. Проблема в том, что она не готова к положительному ответу. Со стороны Хайтани даже подло просить о таком – быть на его стороне, всегда и во всем; что бы он ни сделал. А сделать он может многое. – Я готов им стать для тебя, – шепчет он перед тем, как отстраниться. – Идем, тыковка. Харуми выдыхает с облегчением – от того, что сейчас ответ давать не нужно. Но она понимает, что рано или поздно они вернутся к этому вопросу – и что тогда? Дома их встречает Риндо – недовольный и лохматый, словно он только что выбрался из постели. – Привет, – младший едва кивает ей, и сразу утаскивает брата в свою комнату – обсудить некий вопрос. Ран едва успевает попросить Харуми сделать чай, как Риндо захлопывает дверь перед его носом и злобно рычит: – Что за хуйня? Эта ебанутая не отвечает на звонки. Рану требуется целых десять секунд, чтобы сообразить. – Мива? – Ну, а кто еще? – Позвони с моего, – старший достает телефон и бросает его в руки Риндо, противно ухмыляясь. – И в течение часа не отвлекай меня, если только это не что-то важное. Конечно же, когда Риндо звонит Миве с сотового брата, она – о чудо! – сразу отвечает на звонок. – Неужели, – сарказм так и сочится в голосе младшего. – Тебе деньги не нужны что ли? – Сегодня вечером можешь привезти оставшуюся сумму, – спокойно говорит Мива, будто не она целый день игнорировала его звонки. У нее хорошее настроение – вчера ей пришлось провести целый день в полицейском участке, давая показания, а сегодня она свободна от забот. Правда, есть парочка мелких дел, но они займут всего час – а Риндо Мива специально просит приехать вечером, зная, что это его разозлит. Ей нравится бесить младшего Хайтани – в отличие от брата, тот на провокации легко ведется, а еще чертовски любит огрызаться. – В десять буду, – мрачно сообщает Риндо. – А чуть пораньше никак? – Никак, – отрезает он и сбрасывает вызов. Мива только усмехается такому ребячеству, потягиваясь всем телом. Разбитая губа и нос все еще болят, на ногах жгутся порезы, но это ничто в сравнении с тем, какую сумму она заработала. Те, кто не верит, что деньги правят миром – долбаные идиоты. Мива спрыгивает с узкой кровати, одергивая на ходу длинную майку, проходит на кухню, где закуривает сигарету, запихивает в рот две таблетки и смотрит в окно. Вид открывается на длинный извилистый переулок, похожий на кишку, и возле стен домов можно заметить спящих бродяг или валяющихся в отключке наркоманов. Ее квартира находится в самом ужасном месте Роппонги, но она чувствует себя здесь хорошо. Лучше, чем в богато обставленном доме отца. От подавителей во рту появляется неприятный привкус, желудок противно сводит – все никак не может привыкнуть к столь внезапному приему сильнодействующих препаратов, и Мива спешно затягивается поглубже, вдыхая вишневый аромат. До вечера Окаяма праздно шатается по комнате, громко слушая музыку и поедая вредную еду – раз в месяц она себе это разрешает, раз уж состояние не позволяет провести тренировку. К восьми часам вырубается в кровати, утомленная бездельем – а просыпается от шорохов в прихожей. Сердце испуганно ёкает – адреналин ударяет в голову, разгоняя страх по венам, и Мива рывком садится на смятой постели, прислушиваясь к звукам. Двое мужчин. Не разговаривают, но по звуку шагов можно различить, что один из них крупный – половицы жалобно скрипят под его весом, в то время как другой слегка шоркает подошвами по полу. Мива достает из-под подушки нож, собираясь тепло встретить гостей. Вряд ли это воришки, случайно выбравшие ее квартиру – этот вариант она сразу отметает. Остается только одна версия. Ебаный пиздец, – злится Мива. Где она прокололась? Окаяма всегда осторожна, иногда даже чересчур, но в последнюю неделю… Мива прикусывает губу, надрывая успевшую затянуться ранку, и слизывает каплю крови. Надо было начать принимать подавители сразу, – горько усмехается она. – Всю неделю была сама не своя, и еще этот чертов заказ на ублюдка Эйсаку… Вот блять! Мива еле слышно выдыхает. Полицейский участок. Вот где она прокололась. Ей было так плохо, что оттуда она сразу двинулась домой – по прямой, не прибегая к помощи переулков и тайных путей. Гости врываются в комнату – и сразу видят застывшую тонкую фигурку возле шкафа. В этот раз Миве не везет – ни превосходная растяжка, ни высокая скорость не могут уберечь ее от двух сокрушительных ударов: один – в солнечное сплетение, и воздух выбивается из легких; второй – в подбородок, и во рту скапливается кровь из прокушенного языка. – Не узнаешь? – спрашивает один из них, хватая ее за волосы. Мива прищуривается. Тусклый свет фонаря падает на лицо неизвестного – по телу бежит холодок. Еще одна ошибка. Гатэ, тот самый трусливый щенок Эйсаку. Мива наивно решила, что без лидера он ни на что не способен. Ран считал также. – Эйсаку передал мне весточку о тебе, – Гатэ рывком опускает ее голову вниз; от соприкосновения с полом нос Мивы ломается – тошнотворный хруст застывает у нее в ушах еще долгие минуты. – Кто тебя нанял? Мы знаем, что ты делаешь работу за других. Мива пытается сосредоточиться на уплывающем сознании – взгляд цепляется за мелкие шероховатости на полу, мыски массивных ботинок Гатэ – с вшитыми внутри пластинами, чтобы калечить противника без особого труда. – Сучка, не испытывай мое терпение. Имя, – требует он. Через секунду Мива узнает, каково это – почувствовать удар такой обуви на собственном теле. Кажется, она даже теряет сознание. Но когда приходит в себя, боль становится сильнее, а Гатэ по-прежнему спрашивает: – Мы будем развлекаться с тобой целую ночь. Имя? Удар. – Имя? Пинок в колено. – Имя? Сломанное запястье. – Имя? Мива упорно стискивает окровавленные зубы; чужая фамилия так и рвется наружу в попытке остановить бесконечное избиение, но она знает – даже если скажет, на этом все не закончится. Они будут издеваться над ней столько, сколько захотят. Потому что могут. Скажи она – Хайтани; произнеси только эту священную в Роппонги фамилию, ей либо не поверят, либо поверят, но бить будут все равно – долго и мучительно; а если она выживет после этого, то короли Роппонги лично добьют за предательство. – Гатэ, хорош, она скоро в кусок мяса превратится, – подает голос второй. – Ты не забыл, какое Эйсаку просил передать послание лично ей? – А ведь точно, Фуруэ. Слышь, сука… Эйсаку велел тебя хорошенько трахнуть. Ты, говорят, быдло не любишь? Ну, так вот… Мива слышит звук расстегиваемой молнии на брюках, но ей так больно – адски, до надсадного крика, что она не реагирует на происходящее. Хочется свернуться калачиком и уползти – куда угодно, лишь бы перестало болеть. Кажется, она даже дергается – не может лежать неподвижно, пока с ее телом делают ужасные вещи. Боль заставляет двигаться. Она же заставляет выть от бессилия. Перед зажмуренными глазами вспыхивают светлым пятна – сквозь мутную пелену Мива различает чужое искаженное от наслаждения лицо; тонкую цепочку на шее, задевающую ее нос, когда она покачивается в такт быстрым толчкам. Мива отворачивается, чтобы не видеть это. Низ живота пронзают тысячи кинжалов. Она смотрит широко раскрытыми глазами в коридор, на полуоткрытую дверь. Никто не придет на ее крики. Она сама выбрала такой район. Гатэ запрокидывает голову, пачкая ее живот спермой; вскоре его место занимает второй. Мива не плачет. Из ее глаз, все еще обращенных в сторону этой проклятой двери, медленно утекает жизнь. Вот бы Риндо пришел чуть пораньше десяти, – думает она перед тем, как закрыть их.