Хорошим девочкам не везёт в любви

– Харуми, зайди в дом, – Амено, справившись с шоком, шире открывает дверь, отдавая дочери приказ. При этом она неотрывно смотрит на Мадараме – взгляд хаотично перемещается с татуировки на лице до рук со сбитыми костяшками; на правом рукаве плаща виднеется засохшее кровавое пятно. Шион, в свою очередь, в упор глядит на Харуми, которая будто приросла лопатками к стене – не пошевелиться. – Что, не спросишь у мамочки, как все было на самом деле? – спрашивает он. Яда в его голосе не меньше, чем боли. И сам он – странно изломанный, острый, колючий, будто ржавая проволока. Об такую порежешься – и кровь сгниет. – Хару, зайди в квартиру. Быстро. – Мам? – она переводит потерянный взгляд на Амено. – Ты понимаешь, о чем он говорит? – Конечно же, нет. О чем вообще можно говорить с уголовником? Ран внизу тихо фыркает – до этого он молчаливо наблюдал за разворачивающейся драмой, предпочитая не вмешиваться. – Я не был уголовником до встречи с вашим мужем, – снисходительно замечает Шион. – Пока он не обвинил меня в краже кошелька, которого я в глаза не видел. – Мама, – Харуми прижимает одну руку к груди, не обращая внимания на Мадараме. – То, что он говорит – ложь? Так ведь? – Конечно, моя дорогая. Твой папа бы так никогда не поступил, – Амено прищуривается, – как ты можешь сомневаться? – Но почему папа не сказал мне, что Шион украл его кошелек? Он говорил о каком-то мужчине, – она хмурится, вопросительно глядя на мать. – Твой отец просто не хотел тебя травмировать, солнышко. Зайди в квартиру, я тебя прошу – мы спокойно обсудим все без, – Амено бросает острый взгляд на Мадараме и Хайтани, – посторонних лиц. – Неужели ты настолько зол на моего отца, что готов оболгать его? – Харуми поворачивается к Шиону. Тот закатывает глаза, ехидно отвечая: – Разумеется. Я всю жизнь об этом только и мечтал. Слушай, Хару, – он называет ее как в детстве, и она вздрагивает, – я не знаю, кем бы стал, если бы твой папаша не был столь озабочен друзьями своей дочери, но я не жалею о том, что имею сейчас. Просто подумал, что тебе будет интересно узнать правду. Сказать честно, я пришел сюда, чтобы посмотреть в глаза твоему отцу, но раз он умер… Шион встает. – Думаю, мне пора. Харуми нервно кусает губы, смотря на собирающегося уйти Мадараме. Конечно, он лжет. Мама бы ей призналась, да и папа бы так никогда не поступил. Конечно… Она смотрит на Рана. – А ты что скажешь? – Харуми, это переходит все границы, – вмешивается Амено. – Сейчас же домой! Во взгляде соулмейта на дне зрачков таится вина, посвященная вовсе не ей. Ран смотрит на Шиона, когда неохотно отвечает: – Ты должна сама решить, во что верить. Ну, пиздец, – устало думает он. О том, что впервые Шион попал в колонию из-за какого-то придурка, которому не нравилось, что он дружит с его дочерью, Ран знал. Но никак не предполагал, что это, блять, Харуми. Шион рассказал эту историю еще во времена первого заключения братьев, когда Хайтани отбывали срок за убийство Кьёгоку. Врать ему смысла не было – Мадараме делал много жутких вещей, и каждой из них он гордился. Если б украл кошелек – так бы и рассказал, да еще и наверняка бы преувеличил. Проходя мимо Амено, Шион тихо говорит ей: – Меня-то совесть не мучает. Я знаю, кто я есть, и не скрываю этого. А вы? Не тошнит по утрам от собственного лицемерия? Харуми с беспокойством глядит, как мама снова бледнеет – краски постепенно покидают ее лицо, глаза широко раскрываются. И она молчит. Мадараме протискивается мимо Рана, шепнув что-то ему на прощание. – Мам, – безжизненно зовет ее Харуми. – Ты ведь врешь мне, да? Папа действительно обвинил Шиона в том, чего он не совершал? – Конечно, нет… – Мам. Я знаю, когда ты врешь. Амено сдается, сокрушенно обнимая себя за плечи. – Он хотел защитить тебя. – От кого? – От этого уголовника! Посмотри, кем он стал, – гневно вскрикивает Амено. – Если бы ты продолжила общаться с ним… – А если он стал таким из-за вас? – зло бросает Харуми. – Ему было десять, мам! Вы отправили в колонию десятилетнего ребенка, до которого и так никому не было дела! Самым большим его преступлением было воровство яблок, потому что он голодал! А вы… Посадили его… Чтобы – что, а, мам? Уберечь меня от гипотетической опасности? – Когда у тебя будут свои дети… – Когда у меня будут свои дети, я не буду им врать! – Не повышай на меня голос, – Амено скрещивает руки на груди. – Зайди, и мы поговорим спокойно. Харуми истерически смеется, прикрыв рот ладонью. – Боюсь, я не смогу сейчас говорить с тобой. – И как это понимать? – Мне нужно… Я хочу поговорить с Шионом, – Харуми разворачивается и сбегает вниз, перепрыгивая через ступеньки. Амено бросается вслед за ней, растерянно застывая наверху лестницы. – Харуми! Как же я ненавижу семейные драмы, – вздыхает Ран, глядя на женщину перед собой. В свете открывшихся событий он думает, что вряд ли сможет в ближайшее время смотреть на нее без отвращения, и приходится напоминать себе, что это мать его соулмейта. – Думаю, она нескоро вернется домой, – он старается говорить вежливо, – я присмотрю за ней. Вот, запишите свой номер, а я позвоню вам, чтобы у вас сохранился мой. Ран протягивает ей сотовый с разблокированным экраном. В ответ Амено глядит на него словно он – насекомое, невесть как оказавшееся в ее доме. К сожалению, она не знает, что такие взгляды для Хайтани значат меньше, чем пыль, оседающая на его обуви. – Дело ваше, но я бы настоятельно рекомендовал вам сделать то, о чем я говорю, – Ран убирает из голоса вежливость, – телефон Харуми разбился. Я решу эту проблему, но какое-то время связаться с дочерью вы сможете только через меня. Или предпочитаете сходить с ума от неизвестности? Обжигая его горящим взором, Амено вырывает из чужой руки телефон и быстро записывает свой номер. Он уходит, ни слова не говоря на прощанье, оставляя Амено стоять в подъезде наедине с раскрывшейся тайной, которую она хранила столько лет. На сегодня лимит вежливости Рана исчерпан. Харуми он находит недалеко от дома – она сидит на скамейке, поджав под себя ноги, и потерянно смотрит вперед. – Тыковка, – он садится рядом, притягивая ее к себе. – Как ты? – Не понимаю, – признается она. – Ты знал? – О том, что Шиона когда-то подставили? Да. О том, что это был твой отец – нет, – качает головой Ран. Харуми тихо всхлипывает; этот звук – хуже ногтя по стеклу – ввинчивается в его мозг. Ран стискивает челюсти – он не знает, как утешать плачущих, тем более девушек. Его единственный опыт – с Риндо, но тот – его брат, связь между ними так глубока, что и слова не нужны. Связь, – он прищуривается, когда в голове мелькает догадка. Прижимает Харуми теснее к себе, одновременно гладя по длинным волосам. Прижимает так сильно, словно хочет спрятать ее внутри себя; как жаль, что он не может забрать ее боль – хотя бы душевную. – Не молчи, поговори со мной, – произносит Ран. – Станет легче. Скажи, что чувствуешь. – Я чувствую… Чувствую, будто никогда не знала своего отца, – из груди Харуми вырываются рыдания. – Всю жизнь он был одним человеком, а сейчас… Я не могу представить, как он мог посадить невинного ребенка, а потом лгать мне в лицо… Я ведь плакала, когда Шиона забрали, а папа утешал меня. Он… Ненавижу его. – Он все еще твой отец, – негромко напоминает Ран. – Пойдем, я тебе кое-что покажу. Он берет ее за руку – удивленная, растерянная, с мокрым от слез лицом Харуми подчиняется, вставая вслед за ним. Они проходят ее дом, школу, торговый центр и квартиру Хайтани. Вада не понимает, куда Ран ведет ее – через дворы, срезая путь переулками и детскими площадками, пока они не оказываются перед серой многоэтажкой, одной из многих на этой улице. – Идем. Ран уверенно заходит в подъезд и достает связку ключей. Выбирает нужный, открывает неприметную дверь, покоцанную местами, и приглашает ее войти внутрь. Харуми с опаской и любопытством подчиняется. В нос ударяет запах пыли и затхлости – помещение давно не проветривали; в полутьме она спотыкается обо что-то и хватается рукой за плечо Рана. – Сейчас включу свет. Он щелкает выключателем. Тусклый свет заливает узкую прихожую с тумбочкой для обуви – именно на нее налетела Харуми. Самое ужасное в том, что тумбочка не пуста. На ней стоят женские туфли, какие-то сапоги и домашние тапочки. Харуми сглатывает слюну, догадываясь, куда ее притащил Ран. – Эта квартира, где мы жили с родителями, – небрежно говорит он, облокачиваясь на стену. – Сейчас мы ей не пользуемся. Она прикусывает губу, не в силах отвести взгляда от вещей уже мертвой женщины. Спокойный голос Рана ее не обманывает – напряжение и скорбь разливается в воздухе, как гнилой аромат просроченного мяса, и до смерти хочется распахнуть все окна, чтобы избавиться от неприятного привкуса, оседающего в ноздрях и во рту. – А тут, – Ран распахивает узкую дверь в коридоре, – ванная комната. Здесь я нашел мать мертвой. Прямо в ванной. Она перерезала себе вены бритвой отца. Из горла Харуми вырывается невнятный звук. Она стоит на месте – никакие силы не заставят ее заглянуть туда. – Когда отец встретил своего соулмейта и ушел, мама не смогла с этим справиться, – говорит Ран. – Сначала она замкнулась в себе, не обращая на нас с Риндо внимания, потом Кьёгоку подсадил ее на наркотики. – Кто такой Кьёгоку? – хрипло спрашивает Харуми. – Тот, кого я убил. Ран закрывает дверь в ванную ногой. – Как ты понимаешь, мать-наркоманка – такое себе зрелище для двух детей. Мне было девять, когда все началось. Риндо – семь. Пришлось быстро учиться делать все самому: и готовить, и следить за братом, и параллельно присматривать за матерью. Еще надо было добывать пропитание. Наркотики стоят дорого, тыковка, а мама работать была не в состоянии. Сначала я воровал. Потом… Ран осекается, на мгновение умолкая. Затем устало произносит: – Неважно. В общем, чтобы заработать себе на дозу, мать стала водить домой клиентов. Он делает шаг к Харуми и берет ее за руку, ведя по коридору дальше. Как и ожидалось, пальцы у той ледяные и дрожащие. Ран распахивает вторую дверь. – Это комната родителей. Здесь мать принимала клиентов. Харуми зажмуривается. Она не будет смотреть. Не будет… Что там – аккуратная женская комната или место, пропитанное болью, ужасом и похотью? Лучше не знать. И слышать продолжение тоже не хочется. Но Харуми знает – она должна. Ран впервые рассказывает ей что-то о семье – и она ценит то, насколько он решил ей открыться. – А здесь, – она слышит звук третьей открываемой двери, – наша с Риндо старая комната. Можешь открыть глаза. Харуми послушно размыкает веки. На первый взгляд обычная спальня двух мальчиков – синие обои, две одинаковые кровати, письменный стол у окна, но… Все покрыто ровным слоем пыли. Никаких игрушек – хотя, возможно, их просто выкинули. Идеальный порядок. Отсутствие личных вещей, как, впрочем, одеял или подушек – постели заправлены тонкими покрывалами. Ничего, что указывало бы на то, что тут жили двое мальчишек. Единственное, что делает комнату живой – коробка, стоящая посреди комнаты. Ран проходит к ней и присаживается на корточки, негромко говоря: – Подойди. Харуми подчиняется, с любопытством заглядывая внутрь коробки. Какие-то книжки, статуэтки, прочие безделушки… – Скажу прямо – в последние годы жизни матери я возненавидел ее. Ненавидел за то, что она оказалась такой слабой. За то, что фактически бросила нас. Сильнее всего мне было обидно за Риндо. Он тогда еще не совсем понимал, что происходит, и думал, что проблема в нем. Что она его не любит. Но я помню… Ран замолкает, сосредоточенно глядя в коробку. Достает оттуда увесистую книгу, которая оказывается альбомом. – Тут фотографии. До, – сообщает он. Открывает первую страницу. Харуми кусает губы, стараясь не расплакаться. У маленького Риндо – огромные пухлые щеки. Ран худой и высокий даже в детстве. Женщина на снимке целует Риндо в макушку, и глаза ее смеются от счастья. Крупный мужчина со светлыми волосами по-отечески приобнимает Рана за плечи. – Ты похож на мать, – автоматически замечает Харуми. Те же утонченные черты лица, темные прямые волосы, фиалковые глаза с необычным разрезом, верхняя губа с капризным изгибом. Риндо же больше походит на отца. – Да, – соглашается Ран, откладывая альбом в сторону и доставая из коробки толстую тетрадь. – Тут мама записывала наши успехи. Так она говорила. Я в детстве думал, что она заносит туда только что-то полезное, типа пятерок или вымытой посуды. Он передает тетрадь ей в раскрытом виде. Взгляд Харуми автоматически цепляется за неровные строчки на последней странице: «Риндо испугался своего отражения в зеркале и расплакался, и Ран успокаивал его целых полчаса. Говорил, какой он хороший и красивый, а потом придумал сказку о том, что в зеркале живет маленький человечек, но он жутко стесняется своей внешности, и потому принимает облик красивых людей…». «Сегодня Ран избил двух детей, что задирали Риндо на детской площадке. Я не стала его ругать, ведь он хотел помочь брату, но меня пугает то, с каким воодушевлением мой муж хвалил его за жестокость…». «Риндо любит помогать мне на кухне. Сегодня он сам попытался слепить печенье. Оно получилось ужасным по форме и вкусу – так сказал Ран, но он мужественно съел всю тарелку. Люблю моих мальчиков». «Мальчики нарисовали мне открытку на день рождения… Я подарила каждому из них серьги, и они сразу же нацепили по одной. Когда придет время, они подарят вторую…» Харуми торопливо пролистывает пару листов назад, отматывая время. «Сегодня Риндо сделал первые шаги…». «Ран пошел в школу…». Первое слово Риндо – «Ран». Первое слово Рана – «мама». Из пыльной коробки Ран достает настоящие сокровища: школьный дневник Риндо, ту самую открытку для матери, совместно слепленную фигурку ёкая, отрезанную прядь волос Риндо, какую-то заколку с отломанным кончиком… – Мама хранила все это у себя под кроватью, – Ран осматривает разложенные на полу вещи. – Я нашел это после ее смерти, и это помогло мне вспомнить, что я не всегда ее ненавидел. Когда-то я ее очень любил. А она любила нас. Просто… Харуми молча утыкается ему в плечо, не сдерживая слезы. – Твой отец тоже тебя любил, тыковка. Я уверен в этом, – Ран осторожно гладит ее по спине. – Нам кажется, что родители не имеют права на ошибки, но это не так. Они тоже люди, и им свойственно ошибаться. Твой отец поступил неправильно, но действовал из благих побуждений. Шион простил его, и ты должна. Отпусти это. Харуми кивает, мелко-мелко дрожа всем телом, стискивает ткань плаща Рана холодными пальцами. – И еще кое-что… Он отстраняет ее от себя, чтобы взглянуть в лицо, и Харуми поспешно отворачивается. – Не смотри, – говорит она, зная, что нос у нее сейчас опух, а глаза красные. – Боже, – вздыхает Ран, пальцами обхватывает ее подбородок и вынуждает посмотреть на него. – Закрой-ка глаза. Харуми выполняет просьбу, замирая в неведении. Чужие пальцы касаются ее ушной раковины, что-то делают – через мгновение она ощущает тяжесть в мочке правого уха. Ран целует ее в лоб и говорит: – С днем рождения, тыковка. Харуми неуверенно прикасается ладонью к уху, украшенному темной серьгой, разделенной надвое белой полоской. Точно такая же – в левом ухе у Рана. – Мои родители не были соулмейтами, – негромко сообщает Хайтани. – Но мама любила отца и без этой связи. Серьги-кольца, что у Риндо, носил мой отец. Эти, – он указывает на ухо Харуми, – носила мама. Когда он ушел, она отдала обе пары нам. Сказала, что придет время, и мы разделим их со своими половинками. Вторую серьгу из своего комплекта я отдаю тебе. Что на языке Рана означает – я люблю тебя.