Хорошим девочкам не везёт в любви

– Выглядишь довольной, – Ран легонько щелкает ее по носу, встречая со школы во вторник. Харуми в ответ привычно хлопает его по руке. – Прекрати так делать, Ран, – она привстает на цыпочки, чтобы поцеловать его. – Иначе я обижусь. Кстати, насколько хорошо ты разбираешься в интегралах? – Хочешь спихнуть на меня свое домашнее задание? – смеется он, обнимая ее. И, видя, как Харуми грустно опускает глаза, отвечает: – Очень хорошо. Сложная тема? – Прослушала половину урока, потому что Маки приспичило поговорить о Цуваде, – жалуется она. – Они поругались. – Что-то серьезное? – Так, пустяки, – Харуми цепляется за его ладонь. – Если честно, я сегодня устала. – Тогда возьмем такси, – Ран притормаживает возле магазина, – хочешь чего-нибудь? – Воды, – просит она, и, подумав, добавляет: – И мороженое. Я тебя здесь подожду, ладно? Пока позвоню маме. Ран кивает и скрывается за прозрачными дверьми супермаркета, пока Харуми набирает номер. Вчера они поговорили – насколько это вообще возможно, потому что мамины слова звучали как сплошные оправдания отца. И все же Харуми нашла в себе силы не зацикливаться на его прошлом. То, что отец какое-то время состоял в банде, конечно, сильно подкосило ее веру в него; но Ран отметил правильно – он все же ее отец. Ран вообще в последние дни какой-то правильный. Не такой, как обычно. И Харуми должна бы радоваться, но внутри ее грызет червячок сомнений – что-то не так. Это как затишье перед бурей, как отсутствие волн перед цунами, как… – Да, Хару? Ты уже закончила? – Мама, я иду к Рану. Сделаю домашнее задание у него, вернусь часам к семи, – бодро сообщает Вада. – Хорошо, – соглашается Амено. – Будь осторожна, ладно? Напиши мне, как вы доберетесь до квартиры. – Обязательно, – прощается Харуми. Вот еще одна загадка – вчера утром, когда она вернулась от Хайтани, мама буквально орала, что больше не позволит ей видеться с соулмейтом. После школы Амено резко стала другой – недовольство все еще сквозит в каждом ее слове, но она больше не запрещает ей общаться с Хайтани. Чудеса, да и только. – Привет, Харуми! Вада резко оборачивается на чей-то звонкий голосок. – Хината? – неуверенно уточняет она, глядя на ту милую девушку, которую в переулке защищал паренек с серьезным взглядом. – О, ты меня помнишь, – Хината улыбается. – Я увидела тебя и решила поздороваться. – Привет, – Харуми растерянно смотрит на нее. – Как ты? Надеюсь, все хорошо? Как здоровье Такемичи? – Да. Спасибо тебе, – Хината слегка кланяется. – С ним все в порядке. Конечно, синяки еще не прошли, но ему уже намного лучше. Она умолкает, когда видит выходящего из магазина Рана. Милое личико искажается от недовольства – Хината то ли рассержена, то ли испугана, то ли все вместе. – Ну, мне пора. Пока, Харуми, – она забавно машет ей рукой. – Рада была встретиться. – Пока, – с опозданием прощается с ней Вада. – Это та девчонка, что была с Ханагаки? – Ран отдает ей мороженое и напряженно всматривается в хрупкую девичью спину. От его слов веет холодом сильнее, чем от ванильного рожка в ее руке. Харуми зябко ежится, но отвечает: – Да. Мне кажется, она его соулмейт. – Соулмейт Ханагаки, – задумчиво повторяет Хайтани. – Ты же не собираешься ничего делать, да? – с опаской спрашивает Харуми. Ран смотрит на нее снисходительно. – Делать – что? – Что-то плохое, – голос понижается до шепота. – В том переулке твои люди напали на Такемичи. – Ему нельзя посещать Роппонги. Он – бывший участник «Токийской Свастики», – Ран вздыхает, словно она – маленький ребенок. – И он пытается вмешаться в дела других группировок. Ханагаки вообще сейчас нигде небезопасно. – Зачем? Ран недоуменно выгибает бровь. – Зачем он пытается вмешаться? – уточняет Харуми. – Если он – бывший участник? Чего он хочет? – Вроде как уничтожить Манджиро Сано, или спасти его, хрен его знает, – Ран морщится. – Большую часть Ханагаки ревет, остальное время – несет какую-то чушь. К чему эти вопросы, тыковка? – Мне неприятно знать, что ты причастен к таким делам, – честно признается она. Обводит рукой окружающее пространство, добавляя: – Я могу понять твое стремление контролировать Роппонги, присматривая за преступниками здесь; но лезть в чужие дела – какое тебе дело до того, что хочет сделать Ханагаки с Сано? И кто такой Манджиро Сано? – Бывший глава «Токийской Свастики». Он распустил ее, создав новую группировку. Непобедимый Майки, – отвечает Ран равнодушно. – В прошлом мы конфликтовали, когда Изана Курокава возглавил «Черных Драконов». После нападения на свою сестру Майки малость тронулся. – Нападения на сестру? Она выжила? – Да. Ты ее видела – вторая девчонка в том переулке. Эма Сано. – Это она – сестра Манджиро? Харуми хмурится. Понятно, что ей ничего не понятно. Кажется, разобраться в хитросплетениях криминального Токио будет сложнее. Ран терпеливо объясняет: – Глава «Черных Драконов», Изана, устроил нападение на сестру Манджиро. Ей повезло, и она выжила. Такемичи ее спас. Однако у Сано что-то там перемкнуло. Пока Эма лежала в коме, он распустил «Токийскую Свастику», создал новую банду, отдалился от всех старых друзей, и уверенно пробирается на вершину Токио. Глава «Рокухары Тандай», Саус, делает то же самое, как и глава «Брахмана», Сенджу Кавараги. В общем, все трое претендуют на место короля Токио. – Но… Ты состоишь в «Рокухаре». – Да. – То есть, ты тоже участвуешь в этой войне? – у Харуми от волнения сводит горло, и плевать, что она только что откусила огромный кусок мороженого. – Да. – Но зачем? Риндо говорил, что все, что вам нужно – это Роппонги! – Я не могу покинуть «Рокухару Тандай», – прямо отвечает ей Ран. – Почему? – Не могу – и все, – в его голосе появляется раздражение. Признаваться в собственной слабости и бессилии неприятно. Особенно неприятно признаваться в этом ей. – А ты бы хотел? Покинуть «Рокухару Тандай»? – Да. Именно это я и собираюсь сделать в ближайшее время, – Ран говорит это, чтобы успокоить ее. – Ты права – нам с Риндо нужен только Роппонги. Харуми кивает, прикусывая губу. – Значит, с Ханагаки все будет в порядке? Лично ты не сделаешь ничего, что навредит ему? – Что ты так прицепилась к Ханагаки? – Ран злится. Да не к нему, – Харуми с досадой стискивает зубы. – К тебе! – В чем дело? Почему тебе так важна сохранность Ханагаки? – Мне… Я просто… Харуми не знает, как объяснить, что ее тронула та самоотверженность и слова мальчишки, когда он выступил против двух противников сильнее себя в стократ. Что ей бы тоже хотелось вот так вот не сдаваться – идти до конца и верить в собственные возможности. Но что-то ей подсказывает – Ран не поймет. Он ведь считает такое поведение глупостью, признаком дурака. То, как он говорит о Такемичи – с пренебрежением и брезгливостью, неохотно, словно не желает тратить на такое бесполезное существо свое время и слова; характеризует его отношение к Ханагаки полностью. Хайтани считает его ничтожеством. – Ты сам сказал, что он только и делает, что ревет или говорит ерунду. Много ли чести драться с таким противником, заранее зная, что победишь? – наконец произносит она. – Я не собирался с ним драться. Только уничтожить, – мелькает в мыслях приказ Сауса. Зацикленность Террано на Ханагаки Ран не понимает. А теперь еще и Харуми… Что такого особенного в Ханагаки? Остаток пути Ран молчит – по нему видно, что расспросы Харуми вывели его из себя; она молчит тоже, не желая его провоцировать. Старый Ран вернулся, – вздыхает она, глядя в мутное стекло такси. В его лице ни намека на былую нежность – опять та самая каменная маска. Какой же ты, когда на тебя никто не смотрит? – задается она вопросом. Ран целует ее горячо – одним махом выбивает из головы все мысли, которые бы он назвал дурью. Ран встречает ее со школы – обнимает ласково-трепетно, ведет за собой, будто он – путеводная звезда, и Харуми ведь следует, не боясь заблудиться. Ран помогает ей с заданиями – выделяет пару часов ежедневно; Ран спрашивает о ее самочувствии; Ран умиляется ее капризам со снисходительной ухмылкой; Ран, Ран, Ран… Рана в ее жизни становится так много, что к концу недели Харуми окончательно в нем тонет. Косые взгляды одноклассников, молчаливый укор в глазах матери и ужасные вещи, что всегда носит с собой Хайтани, как телескопическую дубинку в кармане, забываются. Ран шепчет ей на ушко всякие нежности – а иногда пошлости, от которых она краснеет, но слушать не перестает; напротив – с нетерпением ждет того момента, когда они останутся вдвоем. Связь с каждой минутой становится крепче – Харуми почему-то видятся уже стальные канаты вместо тонких веревок, и ей делается страшно – такие захочешь, а не разрубишь. Иногда ей снятся кошмары, в которых Ран держит ее крепко-крепко, и шепчет свое неизменное: – Я тебя никуда не отпущу. Будто бы он и вправду имеет над ней такую власть: скажет – прыгай, и она полетит вниз. Когда Ран выводит языком узоры на ее теле, Харуми и вправду так считает. И не делает ничего, чтобы остановить это безумие. Потому что рядом с ним до ужаса хорошо. Она привыкает к Рану, как наркоман – к отборному экстази; и уже не хочется думать о том, что будет после, а «до» вообще вспоминается с трудом. Она все еще держится за что-то – но уже ослабевшими пальцами, и осознает, что дерни он поводок – тот выпадет из дрожащих рук; мысль о том, что видимость контроля – всего лишь видимость, милостиво подаренная ей с очередной снисходительной улыбкой, страшит сильно, но страшнее – лишиться того, что есть сейчас. Харуми вплетается в Рана так прочно – или он в нее, что никакими средствами уже не выведешь, а попробуешь – останется уродливая дыра, потому что тут только один выход – рвать с корнем, не жалея себя и других. А благословенно-проклятая связь соулмейтов все не дает покоя. Ноет и ворочается в груди ватным комком, набитым острыми иглами – порой Харуми кажется, что задохнется, если не увидит Рана. И сколько бы времени она не проводит в его объятиях, этого все мало. Ран кидает на нее жадные взгляды с примесью нетерпения и тоски – как голодный волк вздыхает, любуясь с заснеженной горы теплым светом из курятника; бьется током, когда прикасается к ней, а Харуми вздрагивает, ощущая, сколь сильна его жажда. И ее, признаться, тоже. Она понимает – больше тянуть нельзя. Ран молчит, держится до последнего – всегда отстраняется первым, когда они разморенные лежат в кровати после бурных ласк; хотя оба знают – стоит ему проявить чуть больше настойчивости – и Харуми, опьяненная и счастливая, согласится, не раздумывая. Чей-то голос внутри коварно шепчет: соглашайся, а то пожалеешь, и Харуми не может разобрать, чей он. Но ей все еще чего-то не хватает. Одной детали, маленького кусочка, чтобы пазл сложился, став единой картиной, которой можно любоваться вечность. Той, от которой не устаешь спустя года. Этим «кусочком» становится не что-то героическое, не смелый подвиг и даже не благородный поступок – а такая обыденная вещь, что Харуми и самой смешно, и радостно – просто в тот момент она решает довериться ему полностью. В пятницу вечером Ран забирает ее к себе – у него под глазами тени усталости, а губы плотно сжаты, взгляд – апатичный настолько, что Харуми сначала даже сомневается, видит ли он ее вообще. Дома он немного оттаивает – пока она делает домашнее задание, вчитываясь по кругу в один и тот же параграф, Ран утыкается носом в ее плечо, листая ленту в телефоне. В квартире царит сонная тишина – Риндо куда-то испарился, обещав вернуться нескоро; из открытых окон тянет теплым майским ветром. Харуми громко захлопывает учебник и откладывает его в сторону. С утра у нее плохое настроение – и несмотря на близость соулмейта, оно никак не улучшается. Они поругались с Маки – виновата Вада, вспылила из-за пустяка, после чего пришлось извиняться; затем на физкультуре Харуми больно упала, растянувшись на полу – смешки одноклассников только добавили масла в огонь; и, как итог окончания учебного дня – она получила неожиданно низкий балл за биологию, в которой сейчас отчаянно пытается разобраться. – Сделаю себе чай. Ты будешь? – Харуми встает с дивана, не обращая внимания на недовольное сопение Рана. Он отрицательно мотает головой, отвечая кому-то на сообщение. Харуми открывает верхний шкаф, тянется за чашкой, из которой уже привыкла пить – Ран опять убрал ее на верхнюю полку, что неудивительно, с его-то ростом, кончиками пальцев поддевает ручку – и теряет равновесие. В попытке его сохранить она совершает роковую ошибку – хватается за полку с посудой. Как в замедленной съемке, чашки и стаканы летят вниз, красиво переворачиваясь в воздухе. Харуми подпрыгивает от боли – увесистая кружка падает прямо на ногу; оставшаяся часть посуды разлетается мелкими осколками по всей кухне. Куда ни посмотри – стеклянное крошево; целых чашек в квартире больше нет. – Цела? Ран возникает рядом с ней, спокойно вышагивая по усыпанному острыми стеклами полу, и оглядывает с головы до ног. После чего подхватывает на руки и сажает на стол. – П-прости… Я не знаю, как так вышло, – скомкано извиняется она, когда Ран возвращается с тапочками и подозрительно смотрит на то, как она держится за ступню. – Что с ногой? – спокойно спрашивает он. – Порезалась, – виновато шепчет Харуми, показывая порез на лодыжке. Ран привычно достает аптечку, ставит на стол и обхватывает ее ногу, внимательно осматривая рану. – Не очень глубоко, – констатирует он, открывая флакончик с обеззараживающим средством. Щедро поливает порез – Харуми ойкает. – Ран, мне очень жаль, что так вышло… – Как вышло, так вышло, – он задумчиво оглядывает кухню. – Риндо с ума сойдет, конечно, там где-то в глубине стояла его чашка с котом, которую он ото всех прячет. Не болит? – Щиплет, – жалуется Харуми. – Сейчас пройдет, – обещает он, наклоняется и дует на ранку, после чего накладывает повязку. Подхватывает ее на руки со словами: – Иди сюда. Да ты больше испугалась, чем поранилась, – добавляет со смешком. – Повелительница чашек. – Не смешно, – она чуть не плачет из-за собственной неуклюжести и чувства вины. – Надо все убрать… – Потом уберем, – Ран относит ее в спальню и сажает на кровать, рассматривая побледневшее лицо Харуми. – Не думал, что ты такая трусишка. Она толкает его в плечо, обиженно всхлипывая. – Это просто было неожиданно! – Ну-ну, – он ухмыляется, большим пальцем вытирая слезы с ее щек. – Успокойся. Ничего страшного не произошло. – Я разбила всю посуду, – Харуми куксится. – Это полка была плохо закреплена, – утешает ее Ран. – Кстати, ею занимался Риндо. Я ему предлагал подобрать для своего сокровища более надежное место. Харуми улыбается сквозь слезы. – Или ты еще хочешь чай? – лукаво спрашивает Хайтани. Она мотает головой. – Нет. Чай уже не хочу. – А чего хочешь? – спрашивает Ран. Он сидит на корточках перед ней, поглаживая ее колени, а в глазах его читается смутное беспокойство. Харуми открывает рот и беспомощно молчит, пока слова рвутся наружу. Я его люблю, – приходит на ум неожиданное. Ран смотрит на нее снизу вверх с неподдельной заботой, и каждое его прикосновение пропитано нежностью и желанием защитить. В висках стучит только одна мысль. В груди ярким цветком распускается жгучее чувство, перед которым меркнут все страхи и сомнения. – Тебя, – говорит она. Лицо Рана меняется в тот же миг: волнение уступает долгожданному восхищению, перемешиваясь с вожделением, которое окрашивает его глаза в насыщенный фиалковый цвет. Они больше не произносят ни слова. Разговаривают прикосновениями – то жадными, то нежными, скрепляя безмолвный диалог поцелуями; Харуми чувствует, как с каждой секундой ее тело наполняется любовью, сочащейся с кончиков его пальцев. – Будет немного больно, – Ран нарушает тишину первым, нависая над ней сверху. В его зрачках Харуми видит отражение себя и не знает, что она поселилась там уже давно. И надолго. Она кивает, с нетерпением ерзая под ним, вонзая ногти в широкие плечи – ей совсем не страшно, она вверяет Рану сейчас не только свое тело, но и душу. Сильной боли Харуми не чувствует – только слабый дискомфорт от непривычного распирающего давления внутри, когда Ран замирает, давая ей время свыкнуться с новыми ощущениями. А затем дискомфорт и вовсе пропадает, стоит ему найти ее губы и утянуть в пылкий поцелуй; одновременно с этим начав двигаться. Мир вокруг переворачивается вверх тормашками; Харуми уносит куда-то на окраину мироздания, разбирает на атомы и собирает вновь – только в этот раз правильно-слаженно, и не одну – а вместе. В одно целое. Неделимое.