Хорошим девочкам не везёт в любви

– Эй, Рин. Никакого ответа. – Риндо. Брат молчит, покрепче стискивая пальцами чашку. Новую, купленную сегодня утром. Белую, без рисунков – блеклую, как жизнь Рана сейчас. – Риндо, давай поговорим. – О чем? – огрызается младший. – Ты в разговорах не нуждаешься, разве нет? Все делаешь по-своему. – Да, – осторожно соглашается Ран. Соглашаться – это все, что ему остается. Риндо похож на пороховую бочку – любое слово может украсить стены их уютной кухни копотью и неровными трещинами. Трещины, кстати, и так уже ползут по всей жизни Рана. Уродливые и упрямые. Он пытается наклеить на них пластыри, как безуспешно пытается завести беседу с младшим, но – трещины ползут вперед, а Риндо смотрит на него разочарованно. – Ты подавители пил сегодня? Хуево выглядишь, – спрашивает он после долгого молчания. Ран кивает. – Пил. – Сколько? – Две, как в инструкции. – Ты долбоеб? Нет там никакой инструкции, я эти таблетки не в аптеке по рецепту купил, блять! Риндо встает – чашка на столе подпрыгивает. Ран устало проводит ладонью по лицу. – Да ладно, я в порядке. – Ты похож на долбаного наркомана, – фыркает презрительно младший. Ну, Ран и чувствует себя приблизительно также. Только вместо желанной дозы – рыжие волосы и серые, как осеннее небо, глаза. Остальной мир не имеет красок. Харуми ограбила его жизнь. Украла все цвета. Ее лицо волшебным образом появляется каждый раз, когда он прикрывает горящие веки; хоть, блять, вообще, не закрывай их. Харуми дала ему миллион причин отпустить ее. Почему он не может этого сделать? Почему ежечасно варится в кипятке из собственных мыслей «что, если бы…»? Ведь Ран ненавидит это слово. Если. Такое уродливое, глупое – слово мечтателей, безумцев и слабаков. Разве можно надеяться на кого-то кроме себя? Судьба? Не смешите. – На, выпей, – Риндо ставит перед ним стакан. – Что это? – Отрава, блять, – младший поправляет очки, смотрит заносчиво. Имеет право. – Витамины это. – Риндо, – Ран хватает его за руку, которую он немедленно вырывает. – Блять, ладно. Что ты хочешь? Чтобы я извинился? – Как вариант, – цедит брат. – Боишься, что язык отсохнет? Ран стискивает зубы так, словно пытается расколоть ими грецкий орех. Сука. Если бы он не чувствовал вину перед младшим – сейчас бы дал ему ласковую оплеуху. – Извини, – вздыхает он. Риндо прищуривается. – За что хоть извиняешься, дебил? За брата-слабака? – Блять, Риндо… Ран вспыхивает. – Я тебя запер не потому, что ты слабый, идиот! А потому что боялся за тебя! – Так это одно и то же, – Риндо тоже начинает злиться. – А как же это твое «вместе»? Вместе деремся, вместе получаем, вместе расхлебываем? Уже не работает, а? Вместо ответа Ран утыкается лицом в собственные ладони. Глухо говорит: – Я налажал, признаю. Просто испугался за тебя. Блять, Риндо… Ты – все, что у меня есть. Все, что осталось от нашей семьи. Сам не понимаешь? Обязательно это вытягивать клещами? Я потерял обоих родителей, наблюдал, как они медленно уходят, но тебя потерять не могу, – паника подкатывает при одной мысли об этом, – что у меня тогда останется? Кем я буду, если не уберегу тебя? Риндо и половины того не видел, что происходило с матерью во время ломок – Ран не давал. Отвлекал, безбожно врал, сам добывал еду, одежду и деньги. Совсем держать брата в стороне не получалось – Риндо все же не дурак, тоже многое понимал; но всегда, блять, всегда Ран отодвигал младшего за спину. Не в тень – а за щит. А теперь Риндо вырос, – грустно усмехается он, вспоминая, как пугающе похоже Риндо заслонил Харуми плечом в тот день в попытке спасти от гнева брата. И снова – ее лицо перед глазами; испуганное, жалкое, искривленное рыданиями. Словно кто-то посадил его смотреть испорченную кинопленку, которую заело на одном моменте. – Пей, говорю, – Риндо кладет ладонь ему на плечо и слабо дергает за косичку. На его языке это означает прощение. Ран с облегчением выдыхает, залпом выпивая какую-то гадость в стакане. Сейчас он готов выпить что угодно. – Молодец, – Риндо усаживается напротив, снимает очки и кладет их на столешницу. Пальцы переплетает в замок, устраивает на них собственный подбородок и спрашивает: – Долго еще эта хрень продолжаться будет? – Какая? – Ты себя в зеркало видел? Вид у тебя заебанный, косы ты с субботы не переплетал, – Риндо морщится. – Ладно хоть после пиздиловки в душ сходил. – Так кровь надо было смыть, – вяло отвечает Ран. – Ты помнишь, на чем мы с Майки условились? – Риндо недовольно поджимает губы. Ран помнит. И Майки помнит, впавшего сначала в транс, потом – в дикую ярость; помнит чертового Ханагаки с разбитым лицом и Доракена, пробивающего себе дорогу сквозь членов «Брахмана» и «Рокухары Тандай». Помнит тело Сауса, обезображенное ударами, с переломанными конечностями. Еще живое. Дышащее. Звук выстрела. Кровавое месиво. Гул. Топот. Ад, состоящий из чьих-то рук и ног. Рука Рана устала поднимать вес тяжелой дубинки. Пальцы Риндо онемели от количества переломанных костей. Драка была… Нескончаемой, пока Майки не сломал придурку Ханагаки руку. Пока глава «Брахмана» не склонил голову, падая ниц. Пока Коко не объявил, что все переходят под крыло Манджиро Сано. – Освободились от одного придурка, – зло говорит Риндо, имея в виду Террано, которого так глупо подстрелил брат скончавшегося Доторомо, – и получили другого. Теперь будем плясать под дудку не «Рокухары Тандай», а «Свастики Канто». Заебись. Ран поднимает на брата тусклый взгляд. – Пока в Токио существуют такие сильные группировки, как «Свастика Канто», это неизбежно. Нам или нужно создать свою банду, или же принять покровительство других. – Или передать Роппонги преемнику, – заявляет Риндо. Что? Ран тупо моргает. – И не надо так пялиться, – Риндо высокомерно вздергивает бровь. – Для чего ты готовил Дайки и Юруи? – Блять, Риндо… Они не преемники, а помощники! Разумеется, мы не всегда будем лично таскаться по всем притонам и вшивым барам, чтобы собрать «налог». – Не всегда – как долго это продлится? – Сначала нужно все просчитать. – Как долго, Ран? – Меньше года. Такой ответ тебя устроит? – холодно спрашивает старший. – Вполне, – Риндо расплывается в ехидной ухмылке. – Я подзаебался разгребать дерьмо за этими дебилами. И плясать перед Майки мне тоже не хочется. – Я уже сказал… – Отдай Роппонги Гозоэ и Юруи. Они готовы. Они же и станут представителями в банде Манджиро. – Отдать Роппонги? – Ран медленно, но верно охуевает. – Блять, не тупи. Я же говорил, не жри столько таблеток, – бормочет Риндо. – Разумеется, Роппонги был, есть и останется нашим. Просто официальные лица сменятся. – Майки такую хуйню не сожрет. – Главное, чтобы Коко ее сожрал, – кривит лицо Риндо. – Но у Хаджиме есть бесспорное достоинство – с ним всегда можно договориться. – Договоры с Коко – разжигание костра в лесу при помощи банкнот, – морщится Ран. – Всегда хлопотно, неприятно и костер в итоге гаснет через пять минут. – Да, если только у тебя нет козыря в рукаве, – Риндо прищуривается. – Ну, или… «Секретика». – Ты это серьезно сейчас? – Вполне, – Риндо откидывается на спинку стула. – Приближенные Майки – Какуче, Санзу, Коко. На каждого найдется что-то свое. Коко, к примеру, в свое время славно наследил с наркотой в Роппонги. Про Хитто я вообще молчу. – Он нам помог, – вяло напоминает старший. – Собери мозги в кучку, Ран. Этот плакса Ханагаки и Доракен все еще лелеют мечту спасти Майки. Хуй знает, что они собираются делать, но бывший глава «Брахмана» с ними. Как и некоторые члены «Токийской Свастики», а еще – сестра Майки, что немаловажно. Пока они решают свои конфликты; мы сделаем то, что планировали еще год назад. – Выйдем на новый уровень, – озвучивает Ран мысль брата вслух. Риндо кивает. – Надо только раздобыть информацию. Лучше Мивы никто не справится. – Думаешь, она в состоянии сейчас работать? – Знаю, а не думаю. Я ей уже написал. Ран смотрит на брата с восхищением. – Когда ты успел стать таким инициативным? – Пока ты валялся тут, уничтожая сигарету за сигаретой и бессмысленно пялился в потолок. Похандрил – и хватит, – Риндо встает. – Давай, собирайся. Идем к Окаяме. Я один к ней не сунусь; она меня по-прежнему бесит, если что. Когда Ран поднимается вслед за братом, Риндо напоминает: – И кстати – ты не забыл, что мы разобрались не со всеми крысами? Надо еще одну уничтожить. – Помню. Слушай, Рин… Я реально погорячился, заперев тебя в кладовке, – Ран тянет губы в улыбке. – Молодец, что признал это, братишка, – Риндо в ответ улыбается тоже. – Ах да, чуть не забыл… Кулак Риндо прилетает Рану в солнечное сплетение. Младший хлопает его по плечу, пока старший давится воздухом. – За кладовку. Вот паразит, – с гордостью думает Ран, бредя в сторону ванной. Закрывает дверь, смотрит на свое отражение – и ужасается. Стаскивает резинки с ослабевших кос, избавляется от домашней футболки. Бросает взгляд в сторону душа. Да блять, – на ум приходит воспоминание, отвратительно яркое, красочное, режущее глаза: порозовевшие щеки Харуми, ее затуманенный взгляд, россыпь веснушек. Ебучие таблетки не справляются. Ран не справляется. Когда он выходит, Риндо деловито уничтожает остатки завтрака, параллельно болтая с кем-то по телефону. При виде брата спешно прощается и убирает телефон в карман. – С кем говорил? – Неважно. Ран застывает с расческой в одной руке и питьевым йогуртом – в другой. – Неважно? – Ты не захочешь это слышать, – поясняет брат. – Ясно, – выдыхает Ран. После короткого молчания спрашивает: – Как она? – Цувада говорит, что плохо. – Так ей и надо, – быстро произносит Ран, но должного торжества не чувствует. Ей плохо. Плохо. Плохо, – слово долбится в мозг, как муха в оконное стекло. Кажется, будто черепная коробка сейчас взорвется – Ран даже слышит громкий треск. – Нахуя ты расческу сломал? – психует Риндо. Старший недоуменно смотрит сначала на него, потом переводит взгляд на собственную руку – осколки пластика неприятно впиваются в кожу. – Пиздец, – говорит Риндо. – Слушай, если тебе так хуево… – Нет. – Может быть… – Нет. – Ран, да если… – Блять, ты не понял? Нет, – Ран стремительно поворачивается к нему, испепеляя взглядом. Одна из кос больно бьет по щеке. – Я понимаю, почему ты это сделал. Но ничего плохого не случилось. Все живы, – Риндо проявляет невиданный оптимизм, – думаю, урок она усвоила. – Это был не урок, – холодно цедит Ран. – А последствия ее выбора. Закрыли тему. Рану вовсе не улыбается быть идиотом. Конечно, все обернулось хорошо – но что, если бы Какуче не помог им? Что, если бы Сауса не застрелили? Что, если… Если – блять, какое все же дебильное слово. – Поехали тогда, – Риндо относит посуду в мойку, захватывает ключи от байка. – Окаяма уже ждет. На удивление, Мива открывает им дверь сама – и светится так, словно проглотила гирлянду. Ран уже с порога чувствует подвох: добрая Окаяма – что-то из разряда фантастики. «Подвох» обнаруживается на кухне. Вызывающе нагло пялится на Рана – и готовит милкшейк. Милкшейк, сука. Для Мивы. Ебануться, – думает Ран. Спрашивает вслух, глядя на Кодо: – Мива, ты что, завела себе домашнего питомца? Риндо сдавленно хмыкает за спиной. – Охуеть как смешно, – бубнит Мацуяма. – С чувством юмора у тебя проблемы, да? И, видимо, не только с ним. – Ну, а у кого сейчас нет проблем? – старший Хайтани усаживается на диван, закидывая ногу на ногу. Риндо скромно застывает у холодильника. – У меня, – Кодо расплывается в довольной улыбке. – Хочешь, устрою? – любезно интересуется Ран, будто одолжение ему делает. – Так, немедленно прекратили, – вмешивается Мива. – Кодо, ты собирался уходить. – А я передумал, – заявляет этот паршивец. Мива недовольно смотрит на него, уперев руки в бока, но сдается. Усаживается рядом с Раном, игнорируя возмущенный взгляд Мацуямы и задумчиво произносит: – Ты по поводу бунта в Роппонги? – Нет, мы по другому вопросу, – вмешивается Риндо, подходя ближе. Кодо тоже притирается где-то сбоку, ревностно оглядывая Хайтани. – Санзу Харучиё. Коконой Хаджиме, – перечисляет младший имена. – Неплохо что-нибудь на Хитто и Манджиро Сано. – Ну и аппетиты у вас, – Мива хмурится. – Рыбку помельче не могли найти? – Какая попалась, – Ран пожимает плечами. – Ладно. Постараюсь добыть то, что вас устроит, – Мива прикусывает губу, рассеянно доставая сигарету из пачки – вишневую, как обычно – а мыслями она уже где-то далеко отсюда. Ран никогда в жизни не признается, что действительно рад видеть ее такой. Привычной, окутанной вишневым горьковатым дымом. – Но стоить это будет дорого, – вдруг приходит в себя Окаяма и плотоядно щурится. – Дороже. – Зачем тебе вообще деньги, у меня их много, – бубнит Кодо, получает недовольный взгляд и замолкает. – Зачем тебе вообще разговаривающее недоразумение, – передразнивает его Ран. – Лучше бы собаку завела. – А ты не завидуй, – Мацуяма внезапно смелеет. – Сам соулмейта проебал… Ран замирает, нервно комкая пальцами обивку дивана. – Кодо, – Мива предупреждающе выдыхает струйку дыма. – Не надо. – А что? Великий и ужасный Хайтани не справился с девчонкой, – он продолжает злорадствовать. – А сколько разговоров-то было… Ран кожей чувствует исходящую от Риндо злость. Благо, брат его право самому разбираться с личными проблемами уважает, и только поэтому у Мацуямы нос еще не сломан. Кстати, о носе – Ран медленно поворачивает голову в сторону Кодо, который, к несчастью, никак не затыкается. – А сейчас что? Посмотри на него – я так паршиво даже после грандиозной попойки… Ран с наслаждением бьет его кулаком в лицо – так быстро, что Мива не успевает среагировать; сочный хруст – словно музыка для ушей. Риндо оттаскивает его, выкручивая руку, занесенную для второго удара, злобно шипя: – Ну, блять, Ран… – Какого хуя? – Мива, как разъяренная кошка, встает между Хайтани и Мацуямой. – Прояви хоть каплю уважения, Ран! Ты в моем доме! Ран скалится в ответ. – А вы, блять, в моем Роппонги. И хули? – Так, ладно, – Риндо отталкивает брата к двери, пока он окончательно не съехал с катушек. – Мива, договор в силе? Та неохотно кивает. – Деньги позже занесу, – небрежно бросает Риндо, хватает брата и вытаскивает на улицу. – Что за пиздец? – Какой пиздец? – Ран фокусирует взгляд на взбешенном младшем. – Не прикидывайся идиотом! Раньше бы ты и глазом не моргнул! Да что с тобой… – Риндо тревожно хмурится, тут же осекаясь. Они оба знают, что происходит. Причина всему одна. И имя ей – Харуми Вада.