Хорошим девочкам не везёт в любви

– Может, хочешь чего-нибудь? – мама с надеждой заглядывает в комнату, взглядом отыскивая дочь. Умереть, – мысленно отвечает Харуми, съежившись в комочек на кровати. – Нет, мам. – Ты не обедала сегодня, – Амено беспокойно хмурится. – Аппетита нет. – Должно быть, из-за подавителей, – решает мать, проходит в комнату и притрагивается губами ко лбу дочери. – Как себя чувствуешь? Как будто меня разрезали, выпотрошили и зашили обратно, – Харуми мрачно глядит в стену. – Нормально. – Хару… – Терпимо, мам. Не беспокойся. – Точно? Тебя не тошнит? Голова не болит? Болит. Все болит – и голова, и руки, и ноги, и сердце. Сердце – в особенности. Харуми зло впивается зубами в нижнюю губу, чтобы сдержать слезы. Их она уже столько выплакала – а они все не заканчиваются. – Нет, мам. – Ладно, – Амено гладит ее по волосам, с тревогой замечая, что рыжие пряди потускнели. Харуми вообще потускнела вся – выцвела или выгорела в собственном отчаянии и чувстве вины. – Если что, зови, хорошо? Хару, солнышко, – мама нервно переминается с ноги на ногу, – я рядом. Ты же знаешь? – Угу, – она давит предательский крик, стискивая зубы. Рвано выдыхает, приводя дыхание в норму. – Знаю. Спасибо. Мама все не уходит – поправляет одеяло, оглядывается по сторонам, и наконец решается сказать вслух: – Может, мне стоит поговорить с ним? Ну, с твоим… – Нет, – Харуми уже на грани истерики, еще секунда – и его имя камнем на шее потянет вниз. – Нет. Не надо. – Ладно, как скажешь. Тут к тебе Маки пришла… – Я не хочу никого видеть. – Солнышко, она приходит уже третий раз… Может, выслушаешь ее? Она же твоя подруга. Тебе нужна поддержка… – Пусть уходит. – Хорошо, – обреченно говорит мама и закрывает дверь. Харуми тут же утыкается лицом в подушку, заходясь в тихом плаче, и не слышит, как дверь открывается вновь. – Так я и думала, – Маки бесцеремонно вторгается в ее пространство, усаживаясь на кровать, – что ты рыдаешь. Вада даже прерывается на секунду – нервно всхлипывает в последний раз и со злостью спрашивает: – Зачем пришла? Я же сказала, что… – Что не хочешь меня видеть, я поняла уже, – предательница Маки ведет себя возмутительно нагло. Харуми отрывает голову от подушки, морщится от рези в глазах и садится, оказываясь лицом к лицу с подругой. Маки, в противовес нахальному тону, смотрит на нее с грустью и плохо скрываемым волнением. – Как ты? Все плохо, да? – тихо спрашивает она. – А сама как думаешь? – злости хватает на одну фразу, после чего она снова угасает под волнами слез. – Ты меня презираешь? – прямо интересуется Маки. – За то, что я пошла к Хайтани и все рассказала. – Нет. – Нет? – подруга удивленно переспрашивает. Харуми шмыгает носом и сдавленно говорит: – Нет. Какое у меня право тебя презирать? Ты сделала то же, что и я. Вада раскрыла чужую тайну Ханагаки; Маки – Хайтани. Обе желали кого-то спасти. Обе совершили ошибку. Как она может винить Маки, если сама ничем не лучше ее? – Если бы я знала, что ты уже рассказала, то я бы никогда такого не сделала, – клянется подруга. – Честно. Я думала, ты не успела. Я хотела, чтобы они тебя остановили… Маки поджимает губы, шепотом добавляя: – Ведь меня ты никогда не слушаешь. Харуми устало вздыхает. – Я вообще никого никогда не слушаю. Может, в этом моя проблема? – думает она. – Но сейчас… Сейчас я готова слушать. – Ну, это не такая плохая черта, – аккуратно говорит Маки. – Хорошо, что у тебя есть собственное мнение, просто иногда… Ты бываешь неправа. – Ты опоздала с этим поразительным выводом, – Харуми отворачивается к стенке. – Я и так знаю, что подставила всех. Но я просто не могла, понимаешь, не могла ничего не делать! Я бы потом… Как бы я потом жила, Маки? – Все хорошо, – ладонь подруги сжимает плечо. – Я понимаю, Хару, правда. Маки ложится рядом и обнимает ее. – Очень плохо? – Очень, – честно признается Харуми, покрасневшими глазами смотрит вперед, часто моргая. Не помогает – горячие слезы текут по щекам, теряясь где-то в спутанных рыжих прядях. – Ты принимаешь подавители? – Да. – И… Легче не становится? – Нет, – она захлебывается то ли в слезах, то ли в соленом море. – Не становится… Вообще когда-нибудь станет? Легче? Или дыра в сердце – это навечно? – И ничего нельзя исправить? – Маки с надеждой гладит ее по плечу. – Поговорить… Ты просила прощения? – Просила. Ничего нельзя, Маки. Поздно уже. Поздно. Самое страшное слово. Точка невозврата. – Глупости, – Маки говорит с такой уверенностью, словно видит будущее; и Харуми от этого прошивает сотнями игл. – Всегда есть шанс. Но если ничего не делать, то, конечно, ничего не изменится. Харуми сбрасывает чужие руки с плеч, рывком садится. – Думаешь, все так просто? Ты не знаешь… Не видела… Как он смотрел, – голос падает до шепота, – и что сказал. Сказал, чтобы я все забыла. Еще сказал… Сказал… Лицо Рана встает перед глазами словно наяву – сведенные к переносице брови, едкий взгляд, полуоткрытые в разочарованном выдохе губы, выплевывающие яд . Мои ошибки стоили мне сердца, – простая истина больнее любых ударов. – Хватит плакать, – жалобно просит Маки. Когда это не действует, набирает в грудь воздуха и рявкает: – Прекрати немедленно жалеть себя! Сколько можно? Хочешь тут всю жизнь проваляться, утонув в собственном горе? Совершила ошибку – исправляй! Харуми потрясенно смотрит на нее, открыв в удивлении рот. Маки смешная. Гневно хмурит брови. Кричать у нее получается плохо – ей совсем не идет. Вада впервые видит подругу такой. – Помнишь, что я тебе однажды сказала? За то, что любишь, надо бороться. – Помню, – растерянно кивает Харуми. В тот день Кодо как раз сделал им замечание в школе, потом Вада пошла к дяде, а в итоге попала в его бар, где, если бы не Ран… Ран, Ран, Ран. Харуми дышит часто-часто, надеясь, что это поможет унять боль в груди. – Ты, конечно, тогда только посмеялась надо мной и моими изречениями, – Маки обиженно надувает губы. – Но я говорила искренне. И сейчас тоже. Так что давай, поднимайся, приводи себя в порядок и иди. – Куда? – Как – куда? К соулмейту, – отвечает Маки. – Или не хочешь? Хочет. Но… Будто это так просто. Будто у Харуми есть все шансы попасть к нему домой. – Он меня не простит, – неуверенно говорит она, комкая край одеяла. – Из-за Риндо. – Риндо жив и здоров. Кроме того, он звонил Цуваде и спрашивал про тебя, – Маки ободряюще улыбается. – Конечно, сразу не простит. Но ты не должна сдаваться. – А вдруг вообще никогда не простит? – со страхом спрашивает Харуми. – Ты недооцениваешь отношение Рана к себе, – подруга печально смотрит на нее. – Ты хоть представляешь, на какие уступки он шел ради тебя? Рискнул своим положением в Роппонги; да и любого другого он бы на месте разорвал после того, что ты сделала. И Харуми очень хочется ей верить – она неосознанно тянется к мочке уха, дотрагиваясь до холодной серьги. В конце концов, это единственное, что у нее осталось – немного веры, ноющая боль в сердцевине грудной клетки и вакуум в черепной коробке. Маки помогает ей заплести волосы, спрятать за слоем пудры темнеющие круги под высохшими от слез глазами, и тянется за тушью. – Нет, – Харуми отказывается. – Потечет. Она ведь стопроцентно разрыдается снова. – Не раскисай, – Маки пожимает ее ладонь украдкой. – Хочешь, я пойду с тобой? Подожду тебя… Где-нибудь рядом. Маки такая глупая. До отвращения добрая. Готовая наизнанку вывернуться. Вада смотрит на нее, словно они только что познакомились – и то ли восхищается ею, то ли удивляется ее самоотверженности. – Ладно, – в носу неприятно свербит, когда Харуми понимает, как ужасно временами она поступала с подругой. – Пойдем. Амено, готовящая на кухне что-то сдобное – сладкий аромат выпечки раздражает рецепторы, потому что он приторный и ванильный, неуместный сейчас, когда внутри у Харуми – черная дыра, а сама она вся иссохла от горя; оборачивается, недоуменно спрашивает: – Куда это вы, девочки? И тут же сама отвечает: – К нему, да? Тяжело опускается на стул, вся обмякает, словно из нее выдернули позвоночник, оставив тело без опоры. – Мам… – Я надеялась, что ты сможешь это перебороть. Честно скажу, даже немного обрадовалась, – между бровей матери залегает глубокая морщинка, – думала, что мы вместе… Справимся. – Мам, я люблю его, – шепчет Харуми. – Дело не в том, что я не могу. Могу, но не хочу. – То, что ты его любишь, не делает Рана хорошим человеком. – Это делает его им, – губы за последние три дня раздвигаются в улыбке. Полюбила бы она кого-то другого? Кого-то… Кого-то в рубашке с коротким рукавом, застегнутой на все пуговицы и заправленной в брюки; кого-то, кто играет в волейбол, а по вечерам – в компьютерные игры; кого-то простого, обыденного, открытого, кого-то… Кто не Ран? Нет. Она полюбила его целиком, начиная от звериного оскала и заканчивая темнотой в фиалковых радужках глаз; впечаталась в чернильные узоры на его теле, осталась жить в насмешливо приподнятых уголках губ, изящных пальцах и в опасно высоком голосе, когда Ран взбешен настолько, что его кровь начинает кипеть, а враги леденеют от ужаса. Полностью. Безвозвратно. – Хорошо, – Амено сдается, смотрит нечитаемо, из-под прикрытых век, неохотно, через силу выдавливает: – Хорошо. Только, пожалуйста, будь осторожна, солнышко. – Буду, – говорит Харуми, не зная, что обещание она не сдержит. – Маки, приглядишь за ней? – Д-да, – кивает подруга, украдкой вытирая вспотевшие ладони об юбку. – Конечно. Я присмотрю. Маки остается где-то за пределами другой вселенной, когда они достигают знакомого дома. Ноги Харуми наливаются свинцом, сердце колотится так, словно хочет пробить ребра и – выпрыгнуть наружу, устремившись вперед. – Эй! Харуми знает, куда так торопится ее сердце. – Я кому говорю, слышь! Кто-то хватает ее за плечо, разворачивая силой – Вада путается в собственных ногах, спотыкаясь, поднимает расфокусированный взгляд. Выдыхает – Гозоэ и с ним еще – светловолосый парень с задумчиво-спокойным лицом. – Глухая? – Гозоэ с претензией наклоняется к ней. – Тебя зову, вообще-то. – Я не слышала. Чего вам? – она беспокойно смотрит на второго. Взгляд цепляется за массивную цепь на шее, скользит по аккуратно уложенным прядям и неожиданно – начищенным до блеска туфлям. Лицо знакомое – откуда? – Ты Харуми, верно? Соулмейт Рана, – заговаривает парень приятным голосом. – Меня зовут Дайки. Дайки, – вспоминает Вада. – Тот, кого Ран готовит на свое место. Его помощник. Она расслабляется. – Рана нет дома, – продолжает Дайки. – Ты его хотела увидеть? – Да, – кивает она. – Или Риндо. – Риндо вместе с ним. Мы как раз к ним собираемся. Проводить? – Не нужно. Просто скажите, где это, я сама доберусь. Ей кажется, или в тусклых глазах Дайки мелькает что-то острое? Харуми ищет взглядом Маки, переминающуюся с ноги на ногу в отдалении. Не подходи, – беззвучно просит ее. Подруга, конечно, не слушает. Приближается, взволнованно теребя края юбки – хвостики смешно подпрыгивают в такт шагам. – О, и соулмейт Цувады тоже тут. Привет, Маки, – дружелюбно здоровается Дайки, но в голосе его радушия – ноль. – Привет, ребята, – Маки скоро начнет заикаться. – А что тут у вас… Договорить ей не дают – Харуми только успевает ахнуть, как Дайки бьет подругу по голове. Сжимает кулак, замахивается – и так обыденно впечатывает в ее висок. Лицо Дайки ни на секунду не меняется. Худенькое тело Маки безвольно падает на землю – колени подгибаются, стукаясь об асфальт; ее ловит Гозоэ, грубо хватая за плечи. Чужая ладонь, пахнущая чем-то мятным и сладким, больно впивается Харуми в лицо. – Не надо криков, – Дайки крепко держит ее – от пальцев останутся синяки. – Кивни, если поняла. Сил хватает только моргнуть – но этого оказывается вполне достаточно для того, чтобы отпустить. Теперь уже пальцы цепляются за тонкое запястье, дергают, будто поводок у непослушного пса – Дайки говорит тихо, размеренно и спокойно: – Молча идешь рядом и делаешь то, что тебе велят. Или твоя подружка больше не очнется. От ужаса Харуми даже не сразу понимает, что от нее хотят. Только оборачивается на Маки, которую несет Гозоэ – дыхание перехватывает от алого цвета, струйкой стекающего по бледному лицу – точно такой же оттенок украшает собою кастет на руке Дайки. Несколько минут на машине – целая вечность – и их приводят в полуразрушенное здание, мрачно темнеющее окнами с выбитыми стеклами и обшарпанными стенами. Сюда едва проникает скудный солнечный свет, отражаясь в битом стекле на грязном полу – Харуми толкают туда, прямо в грязь вперемешку с осколками, и она разбивает колени в кровь. Гозоэ кладет Маки у дальней стены и замирает, будто цепной пес. – И что дальше? – охрипшим голосом спрашивает Вада. Мысли барахтаются, словно ребенок, выброшенный в воду с обрыва нетерпеливым отцом, желающим научить чадо плавать. Ей страшно. Ей очень страшно. Но Маки не приходит в себя, потому Харуми откашливается, намереваясь сделать все, чтобы выбраться. – Дальше? Ты сидишь тихо. Дайки улыбается солнечно, раздражающе ярко – удовольствие заполняет собой помещение, как мороженщик хрустящий рожок; Харуми растерянно садится на грязный пол, взирая на подобие человека перед собой. – Гозоэ, все по плану. Я позвоню тебе, как доберусь до Хайтани – ты знаешь, что делать. Если попытается сбежать или вытворит чего – вторую можешь убить. От нее все равно никакого толку, – равнодушно рассуждает о жизни Маки Дайки. Стекло хрустит под рифленой подошвой его туфель, царапая не только ее, но и внутренности Харуми. – Разве ты не помощник Рана? – удивленно-беспомощное вырывается изо рта. Разве Ран бы доверился Дайки, не узнав, на что тот способен? – Помощник… Дайки поворачивает голову к ней. Повторяет со злобой: – Помощник. Да, я помощник Хайтани. Был. Только вот сегодня наши драгоценные короли решили, что должность отныне принадлежит Юруи. Но мне плевать. Я никогда не хотел быть помощником. Я хотел быть королем. Такой уж я… Ненасытный. От его кровожадной улыбки у Харуми скулы сводит от отвращения. – Жадность братьев до власти в Роппонги сделала мой путь проще; ты же, как главная слабость Рана и – самое слабое звено в этой цепи, в отличие от Риндо, станешь последней ступенькой на пути к моей победе. Уверен, Ран и пальцем не пошевелит, когда узнает, какой подарок у меня приготовлен. Харуми хочет сказать, что это в прошлом, что сейчас Рану плевать, что с ней произойдет, но открывает рот – и молчит. Потому что это неправда. Потому что она знает, что Ран ее не предаст. Не то, что ты, – обвинительно шепчет кто-то внутри. – Жалкая эгоистка. Дайки внезапно подходит к ней. – Ах, чтобы картинка смотрелась привлекательнее… Он наотмашь бьет ее по лицу раскрытой ладонью – железо проходится по губе, нежная кожа лопается перезревшим виноградом – только вместо сладкого сока соленая кровь. Харуми вскрикивает, валится на пол, судорожно прижимая ладонь к щеке; на миг ей кажется, что она сейчас потеряет сознание от пульсирующей боли. Дайки хватает ее за волосы, вынуждая посмотреть на него. – Знаешь, а ты хорошенькая. Понимаю, за что Ран так зацепился, – он проводит пальцем по ее губе, размазывая липкую кровь. – Когда я покончу с Хайтани, займусь тобой. Только веди себя хорошо, иначе Гозоэ тебя накажет. Дайки покидает здание в прекрасном расположении духа. Все идет как по маслу – девчонку даже не пришлось выманивать из дома, сама пришла к нему в руки; жаль, что идиот Эйсаку подкачал, а ведь Дайки так старательно распалял его больные фантазии насчет соулмейта Рана. В итоге повелся, придурок, на смазливую шлюху в баре – Миву Окаяму Дайки потом лично прирежет, но сначала – братья. Как же, блять, он их ненавидит! Рана – за излишнее высокомерие, непоколебимую уверенность в себе; он говорил так, будто король, вел себя так, будто король, даже, сука, курил и жрал, как король! Словно все остальные – сор под ногами его величества; ничего, сегодня Дайки заставит на собственной шкуре почувствовать, каково это – быть униженным. А Риндо… Риндо еще хуже. Ран хотя бы не скрывает, что ему на всех похуй; второй из братьев же кажется таким своим в доску, только вот на деле Риндо никто, кроме человека, разделяющего с ним одну фамилию, не волнует. Решили отделаться от него, бросив ему жалкие крохи в виде каких-то привилегий? Хуй им. Дайки сам станет править Роппонги. Место встречи – старая база; Дайки взволнованно меряет шагами выскобленный бетонный пол, предвкушая скорое падение Хайтани. Тяжелая металлическая дверь с натужным скрипом открывается, впуская лучи солнца внутрь – робкие, словно воришки, они освещают пыльные коробки и мрачные лица десятерых, последовавших за Дайки. Оба Хайтани проходят в центр – походка ленивая, разболтанная; младший, кажется, даже жует жвачку, равнодушно посматривая вокруг. Ран замирает точно в центре – блять, у него внутри строительная рулетка встроена что ли – оглядывается и наигранно удивленно вопрошает: – А что за собрание? – Хватит комедию ломать, сука, – Дайки раздувает ноздри, как бык на арене, – стой там, где стоишь. С этого дня Роппонги – мой. – Хуя себе, – Риндо поправляет очки. – Ты совсем ебнулся? – Должно быть, расстроился, что мы назначили Юруи, – сочувственно говорит Ран. В его руке появляется телескопическая дубинка. Глухой щелчок – сталь поблескивает в скудном свете мигающих ламп. – Завали свое ебало, – шипит Дайки. – Решим все здесь и сейчас. – Да мы не против, – Риндо смеется. – Хочешь подраться? – Ран наматывает одну из кос на кончик дубинки. – Зеленку и йод захватил, чтобы потом ранки смазать? – Драться мы не будем, – Дайки торжествующе улыбается. – Ты сообщение видел? Занятная картинка, не так ли? – Ты про моего соулмейта что ли? – Ран хлопает ресницами. – Ну, с фантазией к делу подошел, поздравляю. Так пиздить тебя будем или еще поговорим? – Ты не понял, – Дайки смутно чует подвох. – Вы добровольно отдаете мне Роппонги. Вставайте на колени – пиздить тут будут только вас. В противном случае… От твоей девки ничего не останется. Ран делает шаг вперед, резко выбрасывая руку с дубинкой. Дайки шарахается назад. – Бу, – говорит Риндо, заливаясь хохотом. – Дайки, у тебя что, нервишки шалят? Хоть бы успокоительное выпил. – Если я не позвоню Гозоэ через минуту, то ей пиздец. Ты понял или еще раз повторить? – Дайки сумасшедшим взглядом смотрит на Рана. – Понял, блять? – Да понял я, понял, – скучающе выдает Хайтани. – Но мне абсолютно похуй на твой ебучий шантаж, Дайки. Через минуту ты уже не то что позвонить – ты чихнуть не сможешь. Ран нападает первым.