Хорошим девочкам не везёт в любви

Ран мысленно готовится получить по ебалу сразу, как только перешагнет порог базы. Но, на удивление, кулак Сауса не встречает его лицо. И это заставляет насторожиться. Когда он доходит до дальней комнаты – что-то вроде личных апартаментов Террано, где стоит рояль и висит боксерская груша, уже повидавшая мир – сердце противно замирает, а потом начинает биться с удвоенной силой. Хитто. Террано. Мадараме. В комнате только трое. Двое из них в курсе про Харуми. Один ненавидит Рана, второй – его соулмейта. Расклад хуевый, как ни крути. Ран окидывает их безразличным взглядом. Еще не рассказали? Саус не из тех, кто будет тянуть интригу. – Явился, – Саус, стоящий к нему спиной, поворачивается. Его крупное тело дрожит – мысль о предстоящем насилии будоражит кровь хлеще любого наркотика. – А где второй? Хайтани машинально выдает заранее подготовленную ложь – жалкую, неправдоподобную, но на что мозгов хватило в его состоянии: – Поцапался с какими-то придурками, получил по голове. Сейчас в больнице. И ловит насмехающийся взгляд Какуче. Ловит и чувствует, как от него почти трескается переносица. – Серьезное что-то? Драться сможет? – Террано огорчает отсутствие еще одного бойца, помимо выбывших Сецу и Рьючи. Ран уже нихуя не понимает, но неопределенно кивает. – Вроде бы. Пока непонятно. – Надеюсь, твой братец оклемается и вернется в строй, – скалится Саус, кулаком одной руки ударяя по раскрытой ладони второй. – Наебашим сегодня этих уебков! Но прежде… Террано делает эффектную паузу. – У нас появилась крыса. Кто-то сдал Рьючи и Сецу. И знали об этом только присутствующие здесь. Шион мгновенно бледнеет, возражая: – Я только утром узнал! – От кого? – выпаливает Ран. – Я ему сказал, – заявляет Хитто. – Завалитесь нахуй, – рявкает Саус. – Кто-то из вас – стукач. Предатель. С ними у меня разговор короткий. Ну, что? Ублюдок сам себя сдаст или мне отпиздить всех? Ран глядит на Хитто. Сейчас самый момент рассказать про Харуми. Если Какуче планирует спасти собственную шкуру, то сейчас… Он даже дышать перестает. Просто смотрит на бывшего приятеля. Хитто не смотрит в ответ – отворачивает лицо, стискивает зубы – даже отсюда видно, как ходят желваки. – Может, кто-то другой, – бормочет Шион, которому не хочется получить несколько сокрушающих ударов. Именно столько выдержит Ран, пока не признается. Смотреть, как убивают Шиона и Какуче, он не будет. Скажет, что это он – предатель. Таким образом и Риндо, и Харуми окажутся в безопасности… Если, конечно, Какуче промолчит. Если. Как же Ран ненавидит это слово. – Кто, блять? Еще раз повторяю для вас, pirla: только вы знали! – голос Сауса подобен раскатам грома. Оглушительный и вызывающий вибрацию по всему телу. Какуче открывает рот. Ран чувствует, как внутри все обрывается, словно он прыгает с высоты. Или его выталкивают из окна небоскреба. – Я слышал, что Рьючи и Сецу вчера болтали о своем задании с ребятами из второго отряда, – говорит Хитто. – Человек пять было. Те вообще могли рассказать кому угодно. Так мы крысу не поймаем. – Что? – хмурится Террано. Что, блять? – мысленно повторяет Ран. Какуче наконец переводит свой взгляд на него – холодный и острый, как лезвие; кривит губы в ухмылке и повторяет: – Половина отряда могла знать. Смысл кому-то из нас сливать информацию? Мы – твои заместители. В наших же интересах выиграть войну. На лице Террано отражается мучительный мыслительный процесс. Какуче терпеливо ждет – лицо застывшее, в глазах – тоска. Ран знает, чем она вызвана. Ран знает, почему Хитто выглядит будто ходячий труп. – Я всех потом переебашу, – кровожадно обещает Саус. И ведь не врет. – Но сначала мы разберемся с «Брахманом» и «Свастикой Канто». Через три часа встречаемся в парке. Объявить всем. Наведем порядок во всем Токио, porko cane! Он вскидывает правую руку вверх, кровожадно скалясь; жилка на лбу бешено пульсирует в такт бьющемуся в агонии сердцу Рана. Проходя мимо него вслед за остальными, Какуче задерживается возле Хайтани, растерянно смотрящего вперед. Он ощущает… Что это? Последний глоток воздуха перед смертью? Так вот, что чувствуют приговоренные к казни, когда та внезапно откладывается, – губы трогает горькая улыбка. – Слушай, Ран… Хитто глядит на него исподлобья. – Благодарности я от тебя не жду. Но с этого дня забудь о том, что Изана жив, ясно? Ран приходит в себя – бросает изумленный взгляд на Хитто. – Ты из-за этого… Помог? Думал, я расскажу Саусу? – Не только, – неохотно отвечает Какуче. – Еще я не хотел видеть, что Саус сделает с твоей девчонкой и братом. Сильно не радуйся – по поводу ребят из второго отряда я солгал. Я не слышал, чтобы Рьючи и Сецу с кем-то разговаривали об этом. Так что у тебя краткая передышка. Придумай что-то; время я тебе предоставил, воспользуйся им с умом, в противном случае… Хитто умолкает, но тут и без слов понятно, что ждет Рана. Он кивает, давая понять, что услышал Какуче. И в спину ему говорит: – Спасибо. И я бы не сказал про Изану. Бывший приятель – а бывший ли? – думает Хайтани; через плечо бросает тихое: – Я надеялся на это. Хлопает дверь, Ран остается в тишине. Один. Где-то за стенкой можно распознать гул голосов – «Рокухара Тандай» собирается на битву. Рану нужно позвонить Риндо. Рану нужно прийти в себя. Ран запрокидывает голову и смеется, как душевнобольной. Что, блять, ему еще делать? Пальцы от накатившего облегчения слушаются плохо – вроде отлегло, но тремор в теле сохраняется; в принципе, это даже к лучшему. В драке будет легче. Цувада отвечает мгновенно: – Да, Ран. Я на базе. – Как там Риндо? – Грозится вырвать глотку тебе и сломать все кости мне. – Значит, в порядке, – Хайтани вздыхает. – Выпусти его. – Может, лучше ты сам? – неуверенно предлагает Хэчиро. – Он не врет, Ран. Он мне реально кости сломает. – Потерпишь, – безразлично бросает Ран. – Выпусти моего брата, говорю. Сейчас же. Слышится шорох, потом шаги – бряцает металлический засов, следом за этим – сдавленный вопль Цувады и его невнятное бормотание. Через секунду из телефона доносится голос Риндо, пропитанный ядом: – Что, наигрался в храбреца? – Наигрался, – соглашается Ран. – Через три часа битва с «Брахманом» и «Свастикой Канто». В парке. – Мне надо заехать домой, – младший соображает быстро. – У меня рубашка порвалась. – Ладно. Я тоже сейчас подъеду, вместе из дома двинемся, – Ран слышит облегчение в голосе брата, потому надеется, что он не сломает ему что-нибудь. Хотя бы до драки с другими группировками. После – пожалуйста. Жив, – думает Риндо и злится. – Цел. Выпаливает краткое: – Как все прошло? Что Саус? – Пока нормально. Какуче помог, – Ран отвечает шепотом. – Эй, Риндо. Ты же знаешь, почему я это сделал? – Нет, – между ними ширится пропасть. Риндо говорит холодно, Риндо почти в шаге от того, чтобы плюнуть брату в лицо при встрече. – Не знаю. – Ладно, – выдает жалкое Ран. Он потом с этим разберется. Время еще есть. Младший сбрасывает звонок, отдает телефон Хэчиро, который морщится от боли в руке – Риндо выкрутил ее так, что кисть до сих пор ноет, но не сломал. – Держи. Утирает рукавом подсохшую корку крови из носа – и в упор смотрит на Харуми, застывшую рядом с Маки. – Что с ним? – это все, на что у нее хватает слов. Риндо из чисто садистского удовольствия хочется соврать – но таким даже он шутить не будет; потому коротко отвечает: – Все нормально. Я домой, Цувада, бери этих двух. Проследи, чтобы ни одна из них не высунула сегодня свой нос на улицу. Хэчиро исполнительно кивает. Маки – тоже. Харуми упрямо мотает головой. – Я с тобой. Да блять, – Риндо хочется взвыть. – Что за день, сука. – Нет. – Да. Я с тобой. Ран тоже поедет домой? – Блять, Хару, не зли меня. Тебе лучше сейчас с ним не видеться. – Почему? Он мне ничего не сделает, – в ее словах сквозит детское упрямство. Харуми чувствует вину, и это чувство ей не нравится. Ей хочется, чтобы ее разубедили. Чтобы Ран пришел и сказал: все нормально, и тогда она выдохнет. Риндо знает, что брат ни хера такого не скажет. Риндо знает, что в Харуми сейчас говорит чистой воды эгоизм. Ей хреново – но так и должно быть. Она должна испытывать это чувство. Усвоить урок на будущее. – Цувада… Хэчиро делает шаг к Ваде, подчиняясь голосу Риндо – она в ответ пронзает его гневным взглядом, и Хэчиро останавливается, пряча руки за спиной. Вопросительно смотрит на Хайтани: – Риндо, я же не могу ее силой тащить… Это точно, – соглашается он, – никто не может тащить ее силой, потому что она – соулмейт Рана. Ран может, другие – нет. Неизвестно, как поступит брат, когда вся эта поебота закончится, но пока он не вынес решения… Харуми неприкосновенна. И точка. – Я пойду с тобой, – настаивает она. – Ладно, – Риндо уже все равно. Он, блять, пытался ее отговорить. Хочет увидеть Рана в таком состоянии – да пожалуйста. Пока они вдвоем добираются до квартиры Хайтани, Харуми извиняется. Искренне. Риндо смотрит в ее серые глаза, блестящие от слез – и хочет ощущать злость, но не может. Не может злиться на нее всерьез. Потому что Вада, блять, взахлеб лепечет что-то о том, что Ран бы сам не смог с этим жить, что призраки прошлого его бы окончательно сожрали, что кровь Такемичи их руки испачкала бы так, что никаким порошком не ототрешь, и Риндо с ней, в общем-то, согласен. Он тоже не хотел участвовать в этом. Ему смерть Такемичи тоже нахуй не сдалась. Если бы это было в его власти – Ханагаки прожил бы столько, сколько ему отмерено. Но Риндо не Бог. И Харуми, кстати, тоже. – Хватит рыдать, – он грубо дергает ее за руку. – Шевелись давай. Ран, наверное, уже дома. Если что, я тебя защищать не буду. Говорит – и понимает, что врет. Будет. Будет защищать. Потому что брат наверняка уже на грани – и может вытворить что угодно. А долг Риндо – оказаться в этот момент рядом, подставить плечо, отговорить от глупостей. И похуй, что Ран сегодня сам положил начало их отдалению друг от друга. Они заходят – тихо; на кухне слышится шум, значит, старший и вправду уже дома. Добрался быстрее. Риндо надеется, что все пройдет мирно – ну, хотя бы, без сломанной мебели. Ран вред Харуми причинить по умолчанию не может; но Ран если захочет – и без прикосновений ее в порошок сотрет. Все надежды Риндо падают в пропасть, красиво переворачиваясь – летят вниз, как обрывки бумаг с двадцатого этажа, когда он видит лицо брата. Ран смотрит на Харуми так, словно готов задушить ее голыми руками. Риндо оттесняет ее назад, закрывая плечом и говорит тихое: – Беги. Но Ран слышит. Глупый младший не знает, что он сейчас даже не злится. Ран в бешенстве. Он такого, блять, никогда не испытывал. Эмоции раздирают его на части – целый коктейль, состоящий из ненависти, разочарования, ярости и… Облегчения. Два самых дорогих ему человека стоят в этой комнате. Одного Ран уже унизил сегодня, вторую собирается распять прямо сейчас. Харуми испуганно дергается, как вор, пойманный с поличным, но Ран размыкает губы и выдыхает: – Стоять. И она замирает, послушная, как выдрессированная собачка. Включается инстинкт самозащиты – делай, как тебе говорят, и больно не будет. Ран знает, что это ложь. Будет больно. Он почти предвкушает эту боль – смотрит на нее долго-долго, пока внутренности Харуми не начинают свиваться в клубок от томительного ожидания. Не глядя, говорит брату: – Переодевайся, времени мало. Риндо прищуривается в ответ – и приходится добавить: – Мы просто поговорим. Иди уже. Когда младший исчезает в своей комнате, Ран делает первый шаг. Раз. Харуми поджимает губы, чтобы не разреветься. Два. Она часто моргает, пытаясь избавиться от слез. Три. Обхватывает себя руками, дрожа всем телом, потому что Ран замирает перед ней, в считаных сантиметрах от ее лица, и спрашивает: – Каково это – быть предателем? Нравится? Ее рот кривится – больше нет сил сдерживаться; она начинает плакать. Среди всхлипов Ран разбирает невнятное «прости», и его словно ведром холодной воды окатывает. – Что ты, блять, сказала? Прости? – он смеется ей в лицо, которое она закрывает руками. С наслаждением вцепляется в тонкие пальцы, отдирая их от щек, вынуждает поднять глаза. – На меня смотри. Прощения просишь, значит? Еще чуть-чуть – и он раздавит ее запястья, как сухую ветку переломит; Риндо, может, и профессионал по переломам, но Ран тоже умеет калечить. Внутри срабатывает стоп-сигнал: загорается раздражающим зрение красным, сквозь пелену ярости пробирается четкое: не тронь. Не трогай, не смей делать больно, отпусти сейчас же, – приказывает связь. Почти в припадке бьется; Ран велит внутреннему голосу заткнуться, потому что, блять, Риндо мог умереть. Риндо. Мог умереть. – Ты хоть понимаешь, – вся злость вырывается наружу, – что сделала? Его голос звенит от напряжения, того и гляди – лопнет, как натянутая струна. – Понимаешь? – он шипит ей в лицо. – Я был готов простить тебе практически все. Даже себя. Но не Риндо. Практически все – ты понимаешь, как это много? Харуми в его руках бьется перепуганной насмерть птицей, заходясь в истерически-нервном плаче. Рыдания не портят ее – остается красивой даже с покрасневшим носом и опухшими веками, родной; Ран теряется между двух огней, разрывается от «обними и успокой» и «оттолкни подальше». Связь истинных умирает в агонии, корчится в припадке; внутри Рана что-то с треском ломается – осколки больно рвут мясо и кости в клочья; все рушится. Все. Рушится. Между ними. – Ран, – Харуми всхлипывает, – я не хотела, чтобы кто-то пострадал, и уж тем более Риндо! Такемичи обещал мне… – Закрой. Свой. Рот. Иначе он сам его закроет. Ран вдавливает ее в стену, вжимает, держа за хрупкие запястья и наваливается всем весом. Его выворачивает наизнанку от бессильной ярости. Он ничего не может ей сделать. Это выше него. И даже сейчас – когда с ее уст слетают жалкие оправдания, оскорбляющие его слух, он чувствует слепое желание утешить Харуми. – … или будет хуже. Рану хочется забрать ее боль – и одновременно сделать так больно, чтобы оглохнуть от ее криков. Чтобы она, блять, почувствовала то же, что и он. Когда в ее глазах появляется страх, он чувствует удовольствие. Бойся, – говорит его немой взгляд, острые скулы и отблеск нездоровых фиалковых искр. Ран часто играет роли – спроси его, где он настоящий, он бы и сам не сразу ответил. Сегодня он играет роль палача. Изо рта выскальзывает концентрированная ненависть: – Проваливай. … пока я могу тебя отпустить. – И больше никогда не попадайся мне на глаза. … забудь обо всем, что было. Он бы тоже забыл – да вот только Ран знает, что даже если вскроет себе черепную коробку и зальет туда бензин, чиркнув напоследок зажигалкой, вряд ли выжжет из памяти ее лицо. Риндо появляется из комнаты, нервно поправляя ворот рубашки – без привычных очков его взгляд тяжелее раза в два; он неодобрительно смотрит на брата. – Ран, нам пора. Ран отпускает руки Харуми – приходится приложить почти титаническое усилие, чтобы разомкнуть затвердевшие пальцы; вытирает собственные ладони о штаны в демонстративно брезгливом жесте. – Лучше бы тебя не было здесь, когда я вернусь. … Лучше бы ты вообще не существовала.