Хорошим девочкам не везёт в любви

Боль несравнима ни с чем; левую сторону лица сводит мучительно остро, кажется, даже зубы неприятно пульсируют – но это не идет ни в какое сравнение с тем, как дыхание спирает от злости и унижения. Ее никто не бил прежде. Никогда. Харуми машинально ощупывает щеку и челюсть – вроде все целое, закрывает и открывает рот, а затем переводит измученный взгляд на Гозоэ. Тот сидит к ней спиной на корточках – едва шаги Дайки стихли, Гозоэ направился к Маки, будто бы собирался исполнить его приказ, не дожидаясь повода для казни. – Не трогай ее, – Харуми неуклюже поднимается с пола – кожу на коленях стягивает невидимый перцовый пластырь; сплевывает на пол кровь, брезгливо морщась. – Эй, – Гозоэ, не обращая внимания на окрик, легонько бьет Маки по щекам. – Маки, слышишь меня? Харуми, успевшая сделать пару неуверенных шагов, замирает. – Что ты хочешь? – Все нормально, я не буду ей вредить, – сухо отвечает Гозоэ, доставая телефон. – Цувада, будь добр, ответь хоть раз вовремя… Гозоэ говорит сам с собой – ощутимо нервничает, одной рукой ощупывая шею Маки. Глаза Харуми прикованы к месту, где пульсирует жилка – сердце толкает по венам кровь, значит – жива. – Хэчиро, живо на склад, который около стадиона… Тут Маки, ей крепко досталось от Дайки. Да, живее… Нет, пока не пришла в себя… Маки слабо шевелится и тихо стонет, с трудом приоткрывая веки. Харуми бросается к ней. – А, все, очнулась. Жду, – Гозоэ убирает телефон в карман и спрашивает: – Как себя чувствуешь? Маки хмурит брови, расфокусированно смотря на них. – Ты как? – Харуми хватает ее за руку – пальцы Маки безвольные, как у тряпичной куклы. – Нормально… Вроде, – вяло ворочает языком подруга. – Пить хочу. И тошнит… – Сколько пальцев? – Гозоэ показывает пятерню. – Пять. – Хорошо. Помнишь, что случилось? – Дайки… Ударил меня… Маки прикрывает веки, тяжело дыша. – Нужно вызвать скорую, – Харуми колотит крупная дрожь. – Немедленно. – Хэчиро будет здесь через пять минут. Он сам отвезет, – тихо отвечает Гозоэ. – Это быстрее, чем ждать врача. Но, конечно, между строк читается – и безопаснее. – Почему ты помогаешь? – Харуми вдруг осознает, что рядом с ней сидит враг. – Ты же на стороне Дайки! – Вот еще, – фыркает Гозоэ. – Да я бы ни в жизнь… Он замолкает – в здание влетает растрепанный и запыхавшийся Цувада; в панике обшаривает глазами каждый угол – и бледнеет, становясь белее мела, когда видит распростертое тело Маки на полу. Харуми становится еще больнее, когда он падает на колени перед Маки, трясущимися руками хватая ее за плечи. – Маки… Открой глаза, Маки, ответь мне! Что, блять, – Хэчиро поворачивается к Гозоэ, – Дайки с ней сделал?! – Не кричи, – она морщится, наощупь находит его пальцы и выдыхает: – Хэчиро… Кажется, у меня сотрясение. – Вези ее в больницу, – Гозоэ встает, отряхивая пыль со штанов, пока Цувада бережно поднимает Маки на руки. – Удар был по голове. Цувада напоследок пронзает его яростным взглядом, в котором отчетливо читается желание поубивать тут всех, но уходит – торопливыми быстрыми шагами; сохранность Маки превыше разбирательств и мести. Харуми машинально следует за ними, но ее останавливает Гозоэ. – А ты куда собралась? – Пусти. Она смотрит на него с вызовом – в серых заплаканных глазах читается холодная ярость. – Нет. Велено ждать Рана здесь. – Кому велено? – сквозь зубы шипит она. – Тебе. – Погоди… Харуми потрясенно выдыхает. – Так он знает, что я здесь? Знает про Дайки… И тебя? – Что – про меня? – Гозоэ давит улыбку, с интересом наблюдая за сменой эмоций на ее лице. – То, что ты – предатель. – Я никогда им не был, – спокойно отвечает Гозоэ. – И да, Ран все знал с самого начала. Неужто думала, что короли Роппонги не заметили шевеление крыс у себя под носом? Или что тебя оставили без присмотра? Гозоэ снисходительно смеется, когда она непонимающе хмурится. – Я помню, как ты смотрел на меня, когда вы с другом били Такемичи Ханагаки! – обвиняющим тоном говорит она. – Я тебе явно не понравилась! – Да, все так, – Гозоэ пожимает плечами. – Ты мне не нравишься, но это неважно. Главное, что ты нравишься ему. Харуми качает головой; недоверчиво прищуривает глаза. – Почему я должна тебе верить? – Потому что ты знаешь Рана. Он бы никогда не допустил, чтобы Дайки застал его врасплох. И то верно. Вада обхватывает себя за плечи, обдумывает слова Гозоэ. А он тем временем охотно рассказывает: – Ран понял, что Дайки планирует какую-то хуйню. Мы условились, что я буду всячески выражать неодобрение на любое действие Хайтани; кроме этого, я старательно распускал слухи о том, насколько Ран стал мягким и слабым – по твоей вине. Так мы вычислили предателей – они охотно поддерживали любой разговор, где королей поливали грязью. Так я втерся в доверие к Дайки. Сопровождал его везде, слушал, а потом – доносил Рану или Риндо. Сегодня Хайтани объявили Юруи преемником – специально. Провокация, на которую идиот Дайки повелся. Я не отходил от него ни на шаг, зная, что скоро он захочет воспользоваться тобой. – Так Ран знал, что этот ненормальный планирует похитить меня? Харуми от злости даже забывает о боли – кривит рот, не понимая, как он мог? Знал, что подвергает ее опасности – и ничего не делал? – Ну, а я тут для чего? – Гозоэ ее гнева не разделяет. – Было велено проконтролировать, чтобы ты осталась цела. – Маки пострадала! – Приказ был только насчет тебя. Маки вообще не должно было быть здесь. – Мне разбили лицо! Гозоэ неожиданно виновато отводит взгляд. – Прости, это я оплошал. Не ожидал, что Дайки ударит тебя. Но если бы он захотел сделать что-то большее, то я бы его остановил. – Интересно, как? – ехидно спрашивает Харуми. Вместо ответа Гозоэ демонстрирует ей пистолет. Черный, большой и блестящий. В горле пересыхает. Она пялится на оружие в чужих руках с отвращением. – Ран сказал сделать все, чтобы ты осталась цела и невредима. – А ты, стало быть, его слуга? – Младший Хайтани спас жизнь моей матери. Голос Гозоэ становится холоднее льда. – Я сделаю для них что угодно. Харуми бессильно опускается на бетонный пол. Закрывает глаза. – И что теперь? – Дождемся звонка от Рана. Я написал ему сообщение, как только мы приехали сюда. Он знает, что ты в порядке. С Маки тоже все будет нормально. Гозоэ присаживается на корточки и неожиданно прикасается к ее руке. Когда Харуми непонимающе смотрит на него, мягко произносит: – Доверься ему хотя бы раз. Все будет хорошо. Ран все просчитал. Твоя жизнь не была в опасности. Довериться? – она облизывает соленые губы. – Ничего не делать? Она окончательно сдается. – Хорошо. Как по заказу, у Гозоэ звонит мобильный. Он с облегчением читает имя на экране, не скрывая радости, торопливо отвечает на вызов. – Да? Да, все нормально. Да, тут. Хорошо, сейчас… Гозоэ протягивает ей телефон. – Тебя. Харуми нерешительно смотрит на чужую ладонь с зажатым в ней средством связи. Аккуратно берет, мучительно долго подносит к уху – тянет время, боясь рассыпаться от резкого тона или язвительных слов. – Ран? – жалобно произносит она. В трубке повисает молчание. Затем родной голос выдыхает: – Цела, тыковка? Она всхлипывает. – Д-да… – Слушайся Гозоэ, ладно? – голос Рана звучит ровно. Он смотрит на Дайки, лежащего перед ним. Встречает его полный ненависти взгляд – и улыбается, слыша, как Харуми лепечет в ответ тихое «да». Сбрасывает вызов и ставит ногу в тяжелом ботинке на искаженное мукой лицо. Наклоняется, опираясь на колено рукой – Дайки от такого корчится в попытке встать, но бесполезно – Риндо сломал ему все конечности. – Где твоя самоуверенность, Дайки? – спрашивает Хайтани. – Где же твои люди, которых ты собрал? – Да пошел ты… Сучонок… – Может, позвоночник ему сломать? – Риндо упирается рукой в бок, устало вздыхая. Дайки бледнеет от ужаса. Ран хмыкает. – Дайки, признай поражение. Ты слишком туп, чтобы одолеть нас. – Я никогда… Дайки с ненавистью смотрит на него, брызжет слюной, задыхаясь от бессилия и унижения: – Никогда не признаю это! Ты все равно меня не убьешь. Вы же не убиваете. И это твоя главная ошибка – для того, кто зовет себя королем Роппонги, ты слишком мягок, Ран. Слишком принципиален. Мои переломы заживут… Ран внимательно и улыбчиво слушает его. – И я приду за тобой. За твоей девкой… Ходи по улицам и оглядывайся, – зубы Дайки скрипят, в глазах таится бешенство. Риндо достает из кармана упаковку жвачки и достает бледно-желтую пластинку со вкусом апельсина, громко шурша упаковкой. Последняя капля. Униженный донельзя, Дайки исступленно дергается всем телом – изо его рта вырывается дикий крик: – Я своими руками убью вас! Всех, и твоего брата, и ту шлюху, что работала на вас, а еще… Еще твоего соулмейта, Ран, клянусь, я убью ее, я лично вскрою ей брюхо и оставлю валяться в какой-нибудь подворотне, а лучше я ее сдам в бордель, чтобы там ее оттрахали все, кому это в голову взбредет! – Дайки, ты утомляешь, – Ран вздыхает. – Знаешь, если враг не сдается – его уничтожают. Убивать я тебя и впрямь не буду, но… Он присаживается перед Дайки, оглядывает его сломанные руки. – Ты прав – эти переломы срастутся. Раздробленные кости – нет. Глухой щелчок телескопической дубинки проносится как раскат грома. Сильный замах вырывает из глотки Дайки сначала крики, потом – нечеловеческие вопли. От его пальцев ничего не остается. – Ты больше никогда не сможешь драться или держать оружие в руках, – Ран поднимается, тяжело дыша. – Твои руки бесполезны. Ты бесполезен. Риндо надувает пузырь, щелкает его и трет нос рукой, морщась от громких рыданий Дайки. Отдает приказ Юруи: – Этого везите к Коччи – в обычную больницу ему нельзя. Остальных тоже куда-нибудь пристройте, так, чтобы без шума. Те, кто в состоянии двигаться сам, пусть сваливают нахуй, пока я добрый. Давай, Юруи… Ран проходит и хлопает его по плечу. Риндо же шепчет: – Это твой звездный час. Прояви себя. Хайтани выходят на улицу – младший засовывает руки в карманы брюк, разглядывая темнеющее небо, старший погружается в мрачные мысли. Азарт от драки исчезает – на смену ему заступает тоска. Рану плохо физически, Рану плохо морально. Ебучая связь что сорняк в городе – на него наступило с десяток ног, проехало пять машин, какой-то мужик плюнул прямо на грязные листья; а сорняк упрямо живет, поломанный, жалкий – наперекор всему. – Ты поедешь? – спрашивает Риндо. – К ней. – Нет, – качает головой Ран, ощущая, как от простого «нет» внутри все дрожит в сопротивлении. – Почему? – Потому что. – Но ты же хочешь. – Не хочу. Ран тяжело опускается на землю – похуй, что рядом все еще подчиненные – он, блять, выжат как лимонная корка умелым барменом, а рядом нет ни скамеек, ни чего-то еще, на что можно усесться. Младший неприязненно косится на него – мол, ты задолбал уже строить из себя хуй-знает-кого. Говорит: – Еще скажи, что Дайки ты не соврал. Давай, скажи мне, что тебе действительно похуй. Ран открывает рот, но молчит. Дело не в том, что сказать не может – уже повторил тысячу раз, и вслух, и про себя, но какой смысл врать брату? Риндо его насквозь видит. А Ран… Никогда еще не был так безупречно-восхитительно-великолепно лжив. Никогда еще его губы не произносили такую откровенную чушь. Что за бред, – вопрошает поломанный сорняк внутри. – Разве тебе плевать? Как тебе жить, если ты больше ее не увидишь? Захлебываясь смехом, потрепанный и разбитый – в мелкое крошево, бесцветную стеклянную пыль, Ран запрокидывает голову к небу – на том конце, как обычно, молчат. Не умри. Забери чертову боль. Фантомную мягкость чужих волос, тихий смех, прокуренный бар, влажное платье после дождя, первый поцелуй, шелест страниц, разделенный впервые поздний обед, холод тяжелой серьги в ухе, два шага навстречу – один назад. Забирай все – все, что хочешь. А ее верни. Если это любовь, – настойчиво шепчет кто-то внутри, – если это любовь… Затраханная песнями, книгами, фильмами, обмусоленная гадкими чьими-то ртами, нагло врущими своим женам в рубашке со следами алой помады; извалявшаяся в грязи, как оброненный букет для той, что не пришла; любовь, о которой все пишут, все говорят. Если это она – раскрой свое сердце, а лучше – разрежь пополам; впусти, перестань бояться. Даже самые никчемные, лживые, страшные люди достойны надежды. Способны наполнить дыру в груди. – Поедем, – младший протягивает ему руку, помогает подняться. – Если не хочешь разговаривать, то хоть посмотришь, что с ней все в порядке. Ран соглашается, утешая себя этой ложью. Он просто посмотрит. Просто убедится, что она цела.