Прятки (Hide and Seek)

Кайя искал Дилюка на протяжении четырех лет. Когда Кайя очнулся следующим утром, то оказался в своей спальне в поместье Рагнвиндр. Кто-то позаботился о его ранах, и, к его недоумению, Аделинда сразу же пришла проверить его, как только он проснулся. Она выглядела такой же уставшей, каким чувствовал себя Кайя. Весь в бинтах, изнеможденный, даже после, как он полагает, сна. К его еще большему замешательству, Аделинда осторожно обращалась с ним. Разве Дилюк не рассказал ей о его статусе шпиона? Не мог же он сам принести Кайю обратно в поместье? Первые попытки заговорить закончились сухим кашлем, раздирающим горло, которое ужасно драло после всех криков. Только после выпитого стакана воды он смог задать интересующий его вопрос: – Аделинда, где Дилюк? Даже малейшее движение причиняло ему боль, но он сможет встать, если это необходимо для того, чтобы поговорить с Дилюком, попросить у него прощения, обговорить все по-человечески, чего они не могли сделать прошлой ночью. В ответ Аделинда лишь наградила его жалостливым взглядом, и сердце Кайи медленно погрузилось на самое дно. Его рука наткнулась на холодный гладкий предмет на простынях. Подняв его, он увидел светящийся овальный камень, который теперь звался его глазом бога. У него не было времени на размышления о том, что глаз бога значил для него как Каэнрийца, когда Аделинда снова заговорила: – Молодой м— мастер Дилюк оставил винокурню вам, молодой мастер Кайя, – мягко сообщила ему женщина, как бы посвящая его в курс дела. Точно так же она могла вылить на него ведро ледяной воды, ибо не было никакого способа сообщить Кайе о том, что Дилюк оставил его, и ожидать от него в ответ благоразумия. – Пожалуйста, оставь меня одного, – сказал тогда ей Кайя. Должно быть, у него был извиняющийся взгляд, потому что Аделинда поспешила уйти, взволнованно оглянувшись. Как только она ушла, Кайя скинул свой глаз бога на пол. Он взял таз с водой рядом с кроватью и метнул его в сторону окна. А как только поднялся, то его тут же замутило и стошнило на ковер. Придя в себя, он подошел к столу и швырнул его через всю комнату. Ничего не помогало. Кайя снова остался один. Это было фактом. Дилюк, считай, преподнес ему Мондштадт на серебряном блюдечке. Его названный брат никому ничего не рассказал, молча покинув город и оставив ему одно из лучших алиби – звание нового главы винокурни «Рассвет». Как удобно. Но все, что нужно было Кайе – лишь Дилюк рядом. Он бы не раздумывая выбрал Мондштадт. Бесчисленное количество раз. Хоть теперь он и знал, что этой верности недостаточно для возвращения к нему Дилюка, но надежда умирала последней. Оглядываясь назад, он надеялся на многое, проведя детство на земле свободы. На пятый день выздоровления, заключенный в давящих на него (а когда-то полных любви) стенах поместья, Кайя принял решение: пока Мондштадт принимает его, он останется здесь. Он позаботится о доме до возвращения Дилюка, чтобы тот защитил его от самого Кайи. Тем временем он решил оставить управление поместьем на Эльзера. После внезапного исчезновения Дилюка из Мондштадта не осталось никаких бумаг, в которых говорилось бы о его желании назначить Кайю новым главой. Кайя решил оставить Дилюка полноправным владельцем винокурни «Рассвет». Во время его отсутствия управление было на Эльзере, но каждое крупное решение требовало подписи Кайи. Это стало установленной ими рутиной. И хотя доход винокурни оставался стабильным, она работала без своего главы. Кайя решил оставить это Дилюку, когда тот вернется. Когда. Не если. Кайя отказывался считать иначе. Когда Кайя решил покинуть поместье Рагнвиндр и начать жизнь в городе, Аделинда с Эльзером неустанно пытались убедить его остаться. «Прошло только три месяца с ухода Мастера Дилюка, молодой мастер Кайя, – говорили они. – Мы очень волнуемся за вас». Кайя лишь улыбался в ответ и давал обещание, что будет их навещать. Но он ни разу не пришел. Вместо этого он быстро поднялся по карьерной лестнице среди рыцарей. Без Дилюка, который затмевал его своим светом, стала заметной и тень, скрывающая опытность Кайи. Люди, наконец, увидели его. И довольно интересным открытием стало то, что чем больше они его замечали, тем меньше воспринимали. А это означало, что Кайя мог манипулировать темными улочками Мондштадта так же, как и раньше. Но теперь у него был статус рыцаря, что добавляло вес его словам. Этот метод прекрасно работал для Кайи. Немногим менее чем за год Кайя смог подняться до должности капитана кавалерии. Теперь Кайя крутился в трех кругах. Во-первых, рыцари. Джинн и Эола были его давними хорошими друзьями, но с его растущей репутацией в городе он смог получше узнать библиотекаря, главного алхимика и скаута. Немногим больше тут и там, но у рыцарей были его преданность и уважение, и лишь наполовину его сердце. Вторая половина оставалась где-то в землях за Мондштадтом. Во-вторых, самая большая таверна в городе, где люди выпивали больше всего. (Иногда Кайя водил пальцами по барной стойке, вспоминая, когда ему было двенадцать и он смотрел на то, как Мастер Крепус смешивал напиток за напитком, а затем ухмылялся, обещая научить его, когда тот вырастет.) В-третьих, он наладил связи с некой подпольной информационной сетью, у которой были свои люди по всему Тейвату. Кайя может соврать и сказать, что главной целью этого была безопасность Мондштадта. Но, по правде говоря, даже сейчас, он все еще продолжал играть в прятки. Дилюк всегда умел хорошо прятаться. А Кайя всегда умел искать. Но теперь их полем для игры стал весь мир, и Кайя был готов рвать волосы, потому что неделю за неделей его поиски не приносили никакого результата. Дилюка не было нигде. Только благодаря красному свечению глаза бога Кайя мог знать, что его любовь все еще где-то там, еще жива. А дни, когда он мигал и затухал, были худшими в его жизни. Иногда комфорт, что приносил Кайе глаз бога Дилюка, замещался горькой злостью: черт возьми, чем этот идиот там занимался? Что он пытался доказать? Почему он не отпустит Кайю? В такой рутине протекают годы. Он просыпался, исполнял свои обязанности рыцаря, заботился о безопасности Мондштадта, проверял, не появились ли новости о местонахождении пропавшего главы Рагнвиндр, расстраивался и шел спать. В некоторые дни он напивался до беспамятства в качестве утешения. Это продолжалось так долго, что у Кайи почти не осталось того, что заставляло бы его продолжать поиски. Потом, внезапно, через четыре мучительно долгих года, это происходит: Дилюк возвращается в Мондштадт. У Кайи как камень с груди падает, что от облегчения он решает дать себе отгул на весь оставшийся день. «Архонты», – выдыхает Кайя, падая на колени перед большим окном в его кабинете, что когда-то принадлежал Дилюку. «Барбатос, – думает он, пока с его лица скатываются слезы, – спасибо, что сберег его». Затем ничего, черт возьми, не происходит. Ничего. Великое воссоединение Кайи с Дилюком происходит как любая другая случайная встреча между рыцарем и аристократом. Будучи капитаном кавалерии, Кайя приветствует его снова в Мондштадте. Будучи аристократом, Дилюк любезно принимает приветствие, а затем говорит о делах. Как будто он и не пытался передать винокурню Ка— Больно. Потому что Кайя надеялся на что-то, с чем он смог бы совладать. Был бы Дилюк счастлив, грустен или же полон злости от встречи с ним, Кайя смог бы с этим что-то сделать, смог бы привести диалог к тому, чтобы они перешли на что-то более личное. Но вместо этого от Дилюка веет безразличием. Как будто каждый день, что они прожили вместе, и каждый день, что они прожили порознь, ничем не отличались. Как будто ничего никогда между ними и не было, как будто они были просто незнакомцами, а не клялись друг другу в преданности. Как будто Кайя все это время продолжал играть в чертовы прятки, а Дилюк даже и не прятался. «Хотел бы я, чтобы все было по-другому, да, – как-то вечером бормочет себе под нос Кайя, лежа на кровати, где провел все эти четыре года, думая о той роковой ночи, что разбила их вдребезги. – Ты, гребаный мудак». Так проходит еще один год. Несмотря на все, он был не таким уж и плохим, как думал Кайя. Холодное безразличие между ними переросло во что-то более знакомое. Что-то, что Кайя смутно помнил из их юности. Этот Дилюк, безусловно, резок и немного злее, чем Кайя его помнит в юности. Этот Дилюк так сильно отличается от того мальчика, которого он любил, когда был моложе. Взгляд его был твердым, полным жара, его плечи были непоколебимыми, он смотрел на жизнь ясным взором, держа все под своим контролем. Любой другой человек посчитал бы бессмысленным тут даже пытаться. Все началось с того, как Кайя заметил, что этот новый Дилюк действительно относился к нему по-другому. До этого это как-то все ускользало от него, потому что как только он заходил в комнату, глаза Дилюка сразу же устремлялись к нему, полные подозрения, осторожности и нежелания отводить взгляд. Интенсивность этого взгляда поначалу пугала, но теперь ему стало любопытно. Как-то Джинн невзначай упомянула, как она благодарна Дилюку за помощь с Ужасом Бури, каким серьезным и готовым помочь он был, прямо как в его семнадцать, что еще больше подстегивало его интерес. Во время битвы с Двалином Кайя был занят Ноэлль и новыми рыцарями, направляя силы на борьбу в самом Мондштадте, поэтому он не мог тогда принять участие в экспедиции. Но осознание того, что прежний Дилюк – его Дилюк – все еще был где-то там внутри, не могло не интриговать. Так что Кайя решил не вмешиваться и посмотреть, к чему это все приведет.

***

– Скоро ведь праздник ветряных цветов, – упомянул Венти, бард, чей талант в музыке могла превзойти разве что его же любовь к выпивке. – В первый день я буду учить писать стихи. Вы могли бы себя тоже попробовать, сэр Кайя! – засмеялся он, покрывшись румянцем. Кайя на это снисходительно хмыкнул. – О? Тогда я в предвкушении, дружище, – смеется он, делая глоток своего напитка. Сегодня не было смены Дилюка, и Кайя за эту неделю как-то заработался из-за предстоящего праздника, поэтому поход в «Долю ангела» казался прекрасной перспективой. За прошедший год Кайя с Дилюком медленно, но верно сближались. Хотя большую часть времени, что не было секретом для жителей Мондштадта, они ругались. Иногда первым набрасывался Дилюк. Иногда Кайя попадал в те раны, что бередить не стоило. Но иногда – и Кайя любил такие моменты – они вели полноценные разговоры. В таких случаях улыбка на лице Кайи была искренней, а ее отсутствие на лице Дилюка было скорее от привычки, а не от неудовольствия. Кайя не мог (и не стал бы) просить о большем. Кайя просто мастерски выдерживал дискомфорт. Будучи ребенком, он считал, что его комфорт не имел значения. Повзрослев, он осознал всю дерьмовость такого мышления. Но даже так было невероятно трудно избавиться от привычки все держать в себе, ведь когда-то давно это было единственным, что он умел делать. Смирившись с тем, что установилось между ними сейчас, каким бы хрупким оно не было, Кайю повергло в шок, когда он уловил дуновение одной сочной сплетни, что разносилась по городу в преддверии праздника ветряных цветов. «Вы слышали? Мастер Дилюк— он планирует преподнести анемонию сэру Кайе!»