Сирена

Сонная муть разъедала сознание. Венка на виске пульсировала, в голову толчками вбивалась острая боль. Тошнило. Перед глазами плыло, картинки менялись с невероятной скоростью, прежде чем остановились на бледном, смутно знакомом, но в то же время совершенно чужом женском лице. – За что? - спросил он у этой женщины. Во мраке темницы её лицо, освещённое только светом факела, смотрелось непривлекательно. Волосы, светлые, кажется, были растрепаны, щеки опухли от слез, сухие губы чуть изогнулись в улыбке и от натяжения треснули, закровили. Сердце его, при одном взгляде на девушку, совершенно незнакомую, саднило болью. Он пришёл не на допрос - всё и так было ясно. Он пришёл спросить. Задать ей один лишь вопрос. – За что? – Очень жаль, султан, - прохрипела она, по словам стражи не проронившая ни слова во время допроса. Пульс участился. Венка на виске грозилась лопнуть. – Ваши глаза выглядят такими ясными, хотя вы самый большой в мире слепец. Не заметили, как превратили любимую женщину в убийцу. Ему отчего-то почудилось, что любимая женщина - она, но, оказалось, девушка говорила о Хюррем. Той самой недавно подмеченной наложнице, что получила от него фиолетовый платок. Девушка в темнице говорила, что та убила Махидевран. И что виноват в этом был он. Обстановка изменилась. Теперь это был коридор, ведущий из султанских покоев в гарем. Сердце успокоилось, тошнота исчезла, а взгляд прояснился. Снова та же женщина - но уже в ином облачении. Статная, пышущая здоровьем и энергией, с аккуратной причёской, в образе калфы. Не узница, но с той же с печалью во взгляде. И с маленькой родинкой - прямо на верхней губе. Слуги, несущие тело по коридору, при виде неё остановились, произнесли что-то. Она с грустью взглянула на мертвеца, лежащего на носилках. – Спи спокойно, Ибрагим-паша, - и прикрыла ладонью его всё ещё распахнутые, испуганные глаза. Снова муть, а после - ночной Стамбул, балкон в его покоях. Глаза цвета самого чистого янтаря и ласковое: – Я помогу тебе. Избавлю от морока. И собственный отчаянный крик, рвущийся из лёгких. Сулейман проснулся в холодном поту.

***

– Сезен-хатун, опять без дела слоняешься? У калф и евнухов в гареме непрошибаемая логика - если ты слоняешься по коридорам, то они непременно найдут тебе занятие, а если сидишь в общем зале и трепешь языком, промывая косточки госпожам, то это другое дело. Это деятельность, видите ли. Я, может, тоже не просто так слоняюсь! Думаю, рефлексирую, строю планы. Хотя тут такое, конечно, "нельзя". Мыслительная деятельность вообще дурно на людей влияет - Хюррем и Ибрагим тому яркие примеры. Стоит брать пример с Сюмбюля - вот кто долго и счастливо прожил жизнь на харчах Шекера-аги. – Что вы, Сюмбюль-ага, когда это я просто так по гарему слонялась? - вчера и позавчера, мысленно ответила я сама себе. Евнух же нахмурился. – Я иду в прачечную, за вещами девушек. – О, Аллах, совесть у тебя есть, так нагло врать? - возмутился мужчина. – Мелек-хатун недавно ходила в прачечную! – Оу, а я сказала "в прачечную"? - я нахмурилась. Тьфу. – Заговорилась, Сюмбюль-ага, я шла в ткацкую, Айше-хатун желает платье новое пошить, отправила меня за портнихой, мерки снять. Евнух махнул на меня рукой и, прошипев что-то вроде "Ай да шайтанова дочь" поспешил по своим делам. Была бы у меня соль, с радостью посыпала ему вслед. Я сцепила руки за спиной, важно вышагивая по коридору, словно паша. Итак, каков мой план? Попасть во служение валиде или Хатидже-султан, и всеми силами намекать и подводить их к мысли, что меня надо выдать замуж, потому что в гареме такая прекрасная я чахну от тоски. Ну, может и не прекрасная. Обычная. Да, обычная я, чахну. План понятен? Определённо. Однако в исполнении не так уж и прост. В гареме больше двухсот девушек, и не я одна стремлюсь стать служанкой госпожи - зарплата немаленькая. А деньги - это наряды, украшения, духи и местная средневековая косметика - не Черный жемчуг, конечно, и не Librederm, но тоже прилично. Ни одна из девушек до последнего не теряет надежды попасть на хальвет к султану, а потому до победного конца прихорашивается (а чем ещё заняться в перерывах между уборкой и приёмами пищи?) и красуется перед другими рабынями серёжками и платьями. Когда-то и я мечтала о сытой жизни фаворитки. А потом меня возненавидел весь Османский мир и я сбросилась с балкона султанских покоев прямо на глазах у падишаха... Замечталась. Что ж, пройдёмся по канону ещё раз. Прошла пара дней с момента моего очередного возвращения к истокам. Хюррем уже успела свалиться султану в руки, Махидевран приехала во дворец, на празднике славянская рабыня получила фиолетовый платок. Я живу аморфной жизнью, сюжет не трогаю, "починяю примус". Значит, пока всё по плану. Ещё несколько дней, и повелитель запрётся с Хюррем в покоях, а я в это время попробую пробиться в служанки - первый полученный мной мешочек с золотом полностью ушёл в карман Сюмбюля, дабы этот благочестивейший из евнухов гарема замолвил за меня доброе словечко перед госпожами. Я пообещала ему ещё два таких в случае успеха. В конце концов, спокойствие того стоило. Главное, в очередной раз не затупить на ровном месте и не замечтаться до такой степени, чтобы начать петь. А даже если и начать - только не при султане. Как доказал опыт трёх жизней, кроме падишаха мой волшебный голос никого не очаровывает. По крайней мере, не так масштабно. Во время второй попытки я, бывало, напевала Ибрагиму немного, но он запирать меня в покоях и запрещать петь не брался. Иногда даже просил замолчать, когда песня попадалась особенно грустная. Ну, полагаю, Сулейман-хану нравятся женщины "в голосе"... Даже самой смешно. Наконец добравшись до ткацкой и сообщив портнихе о заказе Айше-хатун, я поспешила в своё любимое укромное место - в кладовую. Там, пусть и ненадолго, можно было остаться наедине со своими мыслями. О чем вообще можно думать, вот уже пятнадцать лет находясь в замкнутой среде гарема? Конечно же, вспоминать тексты песен. И повторять, чтобы не забыть. Мне ведь скоро стукнет сорок духовных лет - память начинает подводить. Аккуратно примостившись за стеллажами со свежим бельём и вытянув ножки, я стала тихонько мурлыкать "Песенку про дружбу". Дружбу с тишиной. – Нигяр-хатун! - дружбу, которую постоянно хотят разрушить! – Нигяр-хатун, ты из ткацкой? Иногда я совершенно не сомневаюсь, что являюсь главной героиней этого цирка - как будто в огромном гареме им негде было встретиться, кроме как рядом со скрывающейся в кладовке от чужих взоров мной. – Да, Сюмбюль-ага, а что стряслось, куда так торопишься, что весь запыхался? – Хранитель... - евнух выдохнул из лёгких весь воздух, вздохнул и продолжил: – Хранитель султанских покоев Ибрагим вызвал меня, чтобы поговорить. Оказалось, что наш повелитель желает видеть одну из девушек. Он не знает имени, но описал её внешность. Русые волосы, глаза цвета янтаря, и родинка... на верхней губе. – Сезен, - выдохнули они бессильно хором пару секунд спустя. И я вместе с ними. Я же не пела! Не пела больше! Почему? Зачем он?.. – Ты не можешь её найти? - удивилась Нигяр-калфа. Я медленно подвинулась ближе к стене, в темноту. Искренне надеюсь, что сегодня меня не найдут. – Четверть часа назад она шла в ткацкую. Ты не видела её? Я с ног сбился! Бедный Сюмбюль! Пятнадцать минут прошло, а он уже с ног сбился в моих поисках. Класс. Такими темпами он точно меня не отыщет. А там, глядишь, и забудет про меня султан. Я немного расслабилась. А вот слуги напряглись - рассредоточились по территории в моих поисках. И, как по закону жанра, в кладовку, рядом с которой болтали, даже краем глаза не заглянули. Место всё-таки надёжное, как швейцарские часы. Как только шаги отдалились, я окончательно выдохнула и начала напряжённо припоминать, где меня мог увидеть (раз уж описал внешность) османский султан. На том "построении", во время которого Хюррем изображала больную на ноги, я предусмотрительно не присутствовала, на праздник меня не позвали, потому что танцевать я за пятнадцать лет так и не научилась, а во время утренних визитов падишаха к валиде-султан я пряталась в самых недоступных тёмных углах гарема. Он никак не мог меня видеть. Даже краем глаза! Я была не то что тише воды, ниже травы - вообще не была! Ветер, невидимка. Аки тать в нощи! И либо Сулейман за три жизни, в отличие от меня, обрёл глаза-рентгены, видящие сквозь стены, либо я чего-то не понимаю. Да как же можно было так глупо проколоться? Мне для полного счастья осталось ему ещё и спеть - и точь-в-точь будет прошлая попытка. Так, спокойно. Паника - враг любого плана. А у меня план. Правда, вызов султана в него никоим образом не вписывается, а запасного я не имею, но... Боже, да что случилось-то с этим падишахом? Какая дрянь его ужалила в этой жизни? Я ведь не смогу замуж выйти из-за его выкрутасов. Да и не захочу, будем честны... Скажем прямо - пряталась я не только от султана. Нет, не так. Это не я пряталась от султана - это султан прятался от меня. Моими же стараниями. С момента возвращения прошло несколько дней, и я старалась не думать о Сулеймане. Хотя мне по-прежнему снились его испуганные голубые глаза, а в ушах по утрам стоял его крик боли, летевший вслед за мной с балкона вниз, я понемногу приучала себя к мысли, что на этот раз мы с ним не встретимся. Потому что если увижу его, моя уверенность в правильности и без того тяжело принятого решения пошатнётся. Я любила его - обходительного и весёлого, поющего вместе со мной и так же неловко танцующего. Я растворялась в его объятиях и забывала рядом с ним о том, что мир вокруг - лишь плод моего воображения. Он (не из сериала, не со страниц истории, а из моей головы) был создан для меня, вылеплен по моему вкусу. И, не буду лгать, даже безумие его было призвано исполнить мои тайные желания. И роспуск гарема, и свобода, и брак, и его отчаянная любовь ко мне - обо всём этом я так мечтала, так плакала. И если бы в этом мире существовали только мы одни, я была бы безмерно счастлива. Но мы были не одни. Ошарашенные и сбитые с толку преданные паши доложили мне через Сюмбюля, что недруги собирают силы и тайно стягивают воинов к столице, готовя масштабное восстание. Меня за неделю травили по восемь раз. Каким чудом я выжила - черт знает. Ослабленный ночными кошмарами, связанными с моим уходом, Сулейман не смог заметить очевидного - у ворот нашего рая, о котором он постоянно твердил, разбили лагерь его недруги. У меня не было выбора. Я поставила ему ультиматум, почти приказала больше не звать меня в свои покои. Я страдала не меньше моего султана. Даже больше - пока Сулейман считал всё реальным, я прекрасно знала, что происходящее - мои бредни, знала, что заключена в ловушку собственного разума. Знала и не могла отказаться от любви "картонного" султана. И от своей любви к нему тоже. Наверное, можно было начать всё заново. А потом - ещё раз. Да, раз за разом переживать одно и то же было бы здорово. Возможно, это свело бы меня с ума окончательно, потому что знала точно - если ещё раз увижу тот взгляд султана, ещё раз услышу тот его крик, кукушка моя прикажет долго жить. Она и без этого кукует всё реже. А она мне ещё нужна. Кукушка, в смысле.