Сирена

– Во-первых, успокойся, Александра, - я протянула руку, чтобы положить ей на плечо, но девушка отшатнулась от меня и посмотрела глазами испуганной лани - огромными, широко распахнутыми глазами. Зайди сейчас кто в комнату, и точно решили бы, что я её убить пытаюсь. – Ладно, ладно, не трогаю, - я выставила руки ладонями вперёд, дабы дать понять, что не представляю опасности и на её жалкую жизнь не имею претензий. – Это был сон. Ты жива, и падишаха я у тебя не крала. Начнём с этого. – Сон, - пробормотала Хюррем и осторожно закивала. – Верно, сон. Однако, ты и сама знаешь, что сон необычный. Это была ты. Ты была моей служанкой, я родила султану трёх детей, а потом!.. – Тш! - цыкнула я на неё, оглядываясь на дверь. – Здесь слышимость, как в вокальной студии, не кричи, тебя и без этого половина гарема услышит. Хочешь, чтобы тебя посчитали ненормальной и отослали куда подальше? Вперёд и с песней, можешь орать и дальше. – Ладно, я буду тише, - недовольно поморщилась девушка. – Но ты мне всё объяснишь. – Садись, - указала я ей привычное место на диване. – Ты можешь писать? - удивилась Хюррем, глядя на письменный набор на столе. – Могу. А ты? - вдруг спросила я, внезапно сообразив кое-что. – Могу, - кивнула она в ответ, полузаинтересованным взглядом смерив мой дневник. – Но только на своём, не на здешнем. Сложная письменность. – А прочитать сможешь? - дожала я. Хюррем пожала плечами и провела пальцами по застывшим чернилам. Через минуту отстранилась, покачав головой. – Нет, незнакомый язык, не понимаю. Отлично. Мой способ шифровки работает. И текст окружающим виден, что исключает возможность того, что Сулейман каким-то образом не заметил записи. Хотя, вполне возможно, он даже не открывал тетрадь. Тогда всё становилось немного проще. – Итак, ты просила тебе объяснить, но что? Я не понимаю. Тебе приснился кошмар с моим участием? Думаешь, я его наслала, или что-то вроде? Ведьмой считаешь? – Он был таким реалистичным, - сникла вдруг Александра. – Я словно была там, но не могла двигаться и говорить, только смотрела. Знала, что это я, вот только делала и думала что-то ужасное. – Расскажи подробнее, попробую истолковать то, что ты видела. Девушка пустилась в долгий, муторный пересказ увиденного, периодически поглядывая на меня в ожидании какой-то реакции. Я отрешённо слушала, не комментируя и не изменяя выражения лица. Только под конец, услышав о предсмертных размышлениях Хюррем, сильно сжала правую руку, впиваясь ногтями в кожу ладони до боли. – Вероятно, ты связываешь своё сильное желание стать госпожой со мной, подсознательно считая препятствием. Поэтому видишь нечто подобное во сне, - заключила я, видя, как Александре полегчало от того, что она поделилась с кем-то увиденным. – Однако, во сне ты несчастна, даже будучи султаншей. Все эти угрозы от Махидевран... похожи на правду. Однако, часть с любовью султана к неизвестной служанке звучит как-то неправдоподобно. С чего бы ему быть влюблённым в меня? – Я узнавала у Нигяр-калфы и Сюмбюля-аги, - она смерила меня недовольным взглядом. Взглядом человека, который чувствует, что его обманывают. – Ты не попадалась на глаза султану, он имени твоего не знал, а всё же позвал. – Он видел меня, - не согласилась я. – Иначе как слуги поняли, что повелитель желает видеть именно меня? Да и не влюблён он был. Просто увидел как-то раз, как я шатаюсь в коридорах без дела, позвал, чтобы приструнить. Потому второй его вызов стал для меня большой неожиданностью - я думала, что мы со всем разобрались за те позорные десять минут. Но, видимо, он мною достаточно заинтересовался, и теперь я фаворитка. Да, я врала. Но меньше всего мне хотелось, чтобы в этом дворце каждый человек знал о том, что я раз за разом перерождаюсь и чиню всем неприятности. Пока у меня была возможность ввести Хюррем в заблуждение и убедить в том, что ей всё приснилось и ничего необычного в этом нет, стоило ею воспользоваться. – Знаешь, я... - внезапно заговорила девушка. – Просто хотела стать влиятельной женщиной. Сильной, имеющей власть и деньги. И раз для этого нужно было стать фавориткой, родить султану детей - я была готова. Однако то, что я увидела... Это не власть, это такое же рабство. Сейчас я рабыня дворца, а в том сне - рабыня любви. Мне казалось, чувства должны быть иные. Дома, на родине, у меня был возлюбленный, мы собирались пожениться. Рядом с ним я чувствовала счастье, и ни о чем не переживала. Во сне же я переживала о своей жизни, о жизни своих детей, боялась потерять любовь султана, а когда потеряла... Это ужасно. Я проснулась, словно от самого страшного кошмара. Мою грудь до сих пор разрывает какое-то тревожное чувство. О, я понимала Александру так, как не поймёт в этом дворце никто. Вечный страх за собственную жизнь преследовал сытых и здоровых фавориток султана до самой смерти. Никакой статус здесь не мог защитить от покушений и угроз. Я переживала это из жизни в жизнь. То, что увидела и почувствовала Хюррем - лишь малая часть всего того, что происходило на самом деле. К счастью, или к сожалению, судьба Луки осталась для девушки тайной. Если бы она, так трепетно сейчас вспоминающая свою любовь к этому юноше, вспомнила, от чьей руки он умер, вряд ли простила бы себя. – Александра, - я всё же накрыла её сцепленные в замок руки своей ладонью. – Ничего из того, что ты видела, не имеет отношения к реальности. Всё было сном. Не бойся так, я... - правильные слова, способные утешить в такой момент, никак не шли мне на ум. Разум считал неправильным утешать девушку, способную ради любви на грани одержимости подставить человека, который был ей бесконечно предан и не давал повода в себе усомниться. Был ли, в действительности, печальный конец первой жизни результатом моих собственных ошибок? Я жила последние десять лет с чувством вины от того, что свела Хюррем с ума. А оказалось, что меня подставили из ревности. И к кому? К человеку, на которого я тогда и не смотрела даже! Как низко, как горько... Чтобы не наговорить лишнего, я представила на месте Хюррем свою подругу, и моё сердце в тот же момент пропитала липкая жалость. Горечь предательства встала комом в горле, но я вновь проглотила его. Существует понятие серой морали. В реальной жизни, в отличие от теории из книг, невозможно постоянно быть правым. Когда-то все мы ошибаемся, и не раз, не два. Мы тратим множество попыток на то, чтобы огранить свой характер в течение жизни, и останавливаемся лишь тогда, когда, как нам кажется, доводим огранку до совершенства. Но кто кроме нас самих поручится, что именно этот характер - идеальный, а то или иное действие - воистину верное, не имеющее аналогов и других путей решения? Кто из нас правильный, и всегда поступает верно? Истина всегда сокрыта на дне бездонного колодца. Или, на местный лад - истина известна только Аллаху. – Я защищу тебя, Александра. Не позволю страдать в одиночку. Доверься мне, и я постараюсь сделать тебя счастливой женщиной. Ты встретишь мужчину, который будет принадлежать только тебе, и никогда не скажет, что любит другую. Ты встретишь мужчину, которого будешь любить и без всякой власти. Твои дети никогда не умрут от рук соперницы. – Ты сможешь сделать это? - она вскинула голову и устремила на меня свои глаза, полные слез. Губы её дрожали. – Я не хочу переживать этот ужас снова. – Я обещаю. Я всё для этого сделаю, Александра.

***

К концу месяца стало ясно, что султан не собирается звать к себе некогда заинтересовавшую его славянскую рабыню. Так как мусульманкой девушка так и не стала, я пообещала себе, что перестану даже мысленно именовать её "Хюррем". На людях я звала её по-прежнему - Александра, а в приватной беседе именовала мягко - Саша. Пусть и неохотно, но она вместе с Марией стала моей служанкой. Мною не движило чувство собственного превосходства и, вопреки мнению других одалисок, я вовсе не пыталась предотвратить встречу султана с рыжей наложницей. Они оба относились друг к другу довольно прохладно. Султан на упоминание Саши в разговорах практически не реагировал, а сама Александра, явно уязвленная прошлым отношением падишаха, не хотела знать о нём ничего. Истинная причина становления Александры и Марии моими служанками, помимо постоянной разговорной практики, - их защита. Я не имела в гареме никакой власти и, будь они простыми одалисками, не смогла бы их уберечь. Хотя теперь Саше ничего и не угрожало, никто не отменял её характера. Да, темперамент наложницы активно играл против неё - даже будучи рядом со мной, она умудрялась постоянно влезать в перепалки с другими девушками. Не хочется даже представлять, что было бы, ночуй она в общей спальне. Переходя к главному - отношения между мной и султаном не претерпели никаких изменений. Я по-прежнему посещала его, дважды в неделю ночью, и намного чаще - днём. Сулейман восторгался моим обширным знанием стихов, просил переводить на родной ему язык, и всё больше удивлялся тому, как же я попала в гарем. Он отказывался верить, что я из семьи священника (наспех придуманная легенда, шитая белыми нитками, и трещащая по швам от каждого нового вопроса), в шутку даже звал "русской принцессой". Я наслаждалась каждой проведённой с ним минутой, и только оказываясь в своей комнате могла наконец привести мысли в порядок. Стоило задуматься над тем, что падишах меня каким-то образом приворожил. После каждой совместной ночи валиде-султан настойчиво интересовалась, не в положении ли я. Сулейман принимал в покоях только меня и Махидевран с Мустафой, других девушек отсылал прочь прямо с порога. Все разговоры Айше-султан с падишахом о традициях и его обязанностях оставить много сильных наследников от разных женщин разбивались о бетонную стену его упорного "у меня нет на это времени". Значит, по мнению валиде, я должна была родить ему ребёнка. И моё мнение по вопросу не учитывалось. Валиде-султан даже каким-то образом прознала о том, что сделала Махидевран перед моим первым официальным хальветом, и пока госпожа сидела наказанная за самовольство в своих покоях и рыдала от несправедливости, я купалась в лучах славы рядом с Айше Хавсой-султан во время муторных осмотров лекарками. Местные врачи говорили, что я вполне могу подарить султану здорового шехзаде и они искренне не понимают, почему забеременеть не выходит. Я тоже совершенно не понимала, как могла забеременеть, если так усердно пред(пост)охранялась всё это время. Сюмбюль усиленно отрабатывал свою ежемесячную прибавку к жалованию, держа рот на замке и исправно принося мне контрафактные контрацептивы. Порой мне казалось, что Сулейман хочет от меня детей, - так странно смотрел после каждого хальвета - но я тут же отвешивала себе ментальных пощёчин, возвращаясь в реальность. А реальность была такова - детей я не желала. Стоило мне подумать о том, что случится с ребёнком в случае моей смерти, и меня охватывал животный страх. Я не боялась умирать, я привыкла начинать всё сначала. Каждую новую попытку я наблюдала одни и те же лица, тех же людей, - из раза в раз ничего не менялось. Дитя - другое дело. Ребёнок - ответственность. Умереть в мире, куда привела свою кровь и плоть, было равноценно оставлению его в одиночестве, предательству. За пятнадцать лет моих увлекательных путешествий во времени ещё ни разу передо мной не стояла подобная дилемма, и я планировала соблюдать тенденцию. Хотела оставаться бездетной гёзде. Так было лучше для всех. К тому же, султан уже отдал приказ готовиться к походу на Венгрию. Приближались тяжёлые времена.