Сирена

Проснулась я на другом краю постели, в объятиях Сулеймана. Вечерело. Там, за стенами, солнце клонилось к закату, бледно-оранжевый свет проникал сквозь окна, скользил по шелковому покрывалу. В камине потрескивали, догорая, дрова. В покоях было довольно холодно, но одежда и тёплое одеяло, а так же близость тела падишаха согревали. Султан сопел мне в макушку, пока одна из его рук служила мне подушкой (довольно неудобной, но зато теплой), а вторая покоилась на моём животе. Эта картина - его большая ладонь, прикрывающая мой живот, заставила меня нервно сглотнуть. Только теперь я почему-то жутко испугалась того, что Сулейман узнает и прикажет избавиться от ребёнка. Всё это было неправильно, тошнотворно. Нет, правда, слишком много слов с "тошно" - я определённо беременна. Меня уже даже от мыслей собственных тошнит. Точный срок беременности мне неизвестен. Очевидно, что плоду не больше двух с половиной месяцев - остальное для меня загадка. Итак, раз эмбриону не больше десяти недель, он ещё ничего не осознаёт и не чувствует. Но почему-то это знание не успокаивает меня. Не прошло и дня, как я узнала, что беременна, а крошечное существо в своём животе уже гордо именую ребёнком. Я грустно усмехнулась. Жить этой горошинке осталось недолго, но я продолжаю вести себя так, словно у меня есть выбор, словно могу защитить эту жизнь... Ещё бы рассмотрела вариант, в котором обманываю повелителя и выдаю дитя от Кемаля за его собственного, ага. Дура, как есть. По ощущениям, этот ребёнок очень похож на котёнка, которого мне в детстве однажды подарили на день рождения приглашённые на праздник подруги. Тогда родители хором заявили, что его нельзя оставлять, а мне было очень обидно. И сейчас, зная, что нужно делать аборт, я испытывала нечто похожее. Хотя прекрасно знала, что ребёнок - далеко не котёнок, подсознание вытворяло странное, подкидывая сравнения, одно другого лучше. Пока я размышляла об этом, султан проснулся - дыхание его сбилось, рука, служащая грелкой для живота, дрогнула. Я крепко закрыла чуть приоткрытые до того глаза, зачем-то притворяясь спящей. Сулейман поцеловал меня в висок, тихонько вздохнув, и попытался аккуратно высвободить вторую руку, прижатую к кровати моей головой. Тут я уже не выдержала - сделала вид, что проснулась. Правда, вместо того, чтобы поприветствовать повелителя, вдруг застыла сидя на постели к нему спиной, опустив голову. Честно говоря, я вся куда-то улетучилась в тот момент. Не знала, что сказать, как себя вести. Сдулась, словом, как воздушный шарик. Минуту, или около того, мы оба молчали - он, глядя на мою понуро опущенную голову и спину, и я, увлечённая выламыванием собственных пальцев. Потом повисшая тишина стала совсем неловкой, и я нервно произнесла: – Повелитель, я... Он обнял меня со спины, прижавшись лбом к основанию шеи, и выдохнул с каким-то непонятным мне облегчением: – Сезен. У меня от одного его слова снова мурашки поползли. Слюна внезапно стала вязкой, затошнило не метафорически, а вполне реально. Прикрыв рот рукой и плотно сомкнув губы, я не нашла ничего лучше, чем спрыгнуть с кровати и вырвать содержимое желудка в ночной горшок. Пусть расторопные слуги дворца будут причислены с лику православных святых - он был чистым. – Сезен, - султан вскочил следом за мной - положив руку мне на спину, он крикнул в сторону дверей: – Стража, лекаря сюда, немедленно! Я запаниковала. Сейчас сюда придёт лекарь, скажет ему, что я беременна, и это будет самый стыдный момент за последние пятнадцать лет. Нет. Нет, ни за что. Расскажу ему сама, без посторонних. Пусть решает, как со мной поступить. – Не нужно лекаря, повелитель, - сказала я ослабшим голосом, дернув его за рукав. – Но ты больна! - искренне возмутился Сулейман. – Ты была при смерти из-за лихорадки, пусть лекарь осмотрит тебя, Сезен. Вдруг это что-то серьёзное, тебя даже стошнило. – Меня не из-за болезни стошнило, - сквозь зубы выдавила я, чувствуя, как горит, краснея от напряжения, кожа шеи и щёк. – Я беременна. Я выпалила это так, словно в тот же момент собиралась сигануть в прорубь на крещение. Поняв, что пути назад больше нет, собралась с мыслями и сжала всю волю в кулак. Я приму всё, что он скажет, повторяла я мысленно, приму всё. Всё... ...кроме аборта. Если захочет убить меня - пусть. Но с тяжким грузом на сердце я жить не смогу. Конечно, он размером с горошину сейчас - это максимум, да хоть с пылинку, жизнь есть жизнь. Я не верю во все эти россказни типа "это грех, это нельзя". Плевать. Это был исключительно мой выбор. Выбор моей совести. – Сезен, - надломленным голосом произнёс султан. Я вскинула голову, удивившись этому внезапному настроению. Он должен был быть в ярости, а не в печали! У Сулеймана по-прежнему болезненное лицо - несколько часов сна не вернули ему былой лоск, синяки тоже на месте. Но теперь, в отличие от безмятежного выражения во сне, его лицо выражало необъятную грусть. Он словно... прощался со мной. Неужели всё-таки казнь? – Сезен, ты... не останешься со мной, - фраза прозвучала так, словно он сам не понимал, вопрос это или утверждение. – Но зачем ты приехала, зачем дала мне надежду? Нужно было сказать Ибрагиму, он не привёз бы тебя сюда силой, не разлучил с мужем. Или ты приехала, чтобы сказать мне лично? Я так сильно виноват перед тобой, что ты решила увидеть мои страдания своими глазами? – Повелитель, о чём вы говорите? - я так опешила, что даже тошнота прошла. – Я? Приехала посмотреть на ваши страдания? Даже маленькая нотка грусти на вашем лице причиняет мне боль, а вы говорите "страдания"? – Тогда зачем? - нахмурился султан. – Раз ты беременна, почему приехала? – Мне не дали выбора, - я отвела взгляд и тут же исправилась: – Ибрагим привёз меня, опасаясь за собственную жизнь, его можно понять. Приказ есть приказ. – Ах, - Сулейман сник, явно вспомнив, какими словами отослал на мои поиски Ибрагима утром. – Если бы я знал, что ты... Конечно, я бы не стал. Прости меня, Сезен, прости Ибрагима, он это не со зла. Могу представить, чем он тебе грозил. Прошу, не... не переживай за брак. Я сейчас же напишу тебе вольную. Возвращайся к мужу, не переживай ни о чём. Когда падишах сел за стол и начал писать документ, подтверждающий мой свободный статус, меня наконец отпустил речевой паралич. Всё время до этого я пыталась осмыслить его слова, и у меня всё никак не выходило. Неужели никакой казни не будет? И аборта не будет? Так легко разве бывает? Но нет, конечно, теперь легко не будет. К Кемалю возвращаться нельзя. Я никогда не смогу полюбить в ответ, и зря обнадеживать его, опозоренного и уже со мной простившегося, стыдно. – Супруг со мной развёлся, и возвращаться к нему я не намерена, - заговорила я, поднимаясь на ноги. – Но я благодарю вас за подаренную свободу, повелитель. Вернусь на родину, пока срок позволяет. – На... родину? - Сулейман перестал писать - перо застыло над бумагой и, в конце концов, оставило крупную кляксу прямо в центре листа. Напрасная трата. – Я думал, что раз ты забеременела, значит, полюбила мужа, и теперь вернёшься к нему. – А как беременность и любовь связаны? - не поняла я. Святая наивность, право... Если бы связь была, я бы от любви к султану уже четверых выносила и родила. За полтора года, ага. – Ты... не хотела ребёнка от меня, поэтому пила настои. Разве не из-за того, что не любила меня? - он внезапно превратился из грустного щенка с повисшими ушками в серьёзного пса с непроницаемым взглядом. Такая внезапная перемена насторожила меня. – Э, - я даже дара речи лишилась от его умозаключений. – Нет, я просто не хотела подвергать жизнь опасности. Впрочем, мне это не сильно помогло. – Какой опасности, Сезен? - строго спросил меня повелитель, вставая из-за стола и приблизившись ко мне на расстояние вытянутой руки. – Честно говоря, - раз уж ухожу отсюда, расскажу ему. Быть может, прозреет. – Как вы знаете, повелитель, в Османской империи существует закон, суть которого заключается в том, что после восшествия на престол одного из шехзаде, он должен умертвить всех своих братьев. Я не хочу, чтобы моих детей, и меня заодно, убили. Это варварство, - я не стеснялась в выражениях. – Вы, повелитель, счастливый человек. Вам не пришлось становиться братоубийцей. Что касается меня... Я не стремилась к обретению власти, мне было достаточно вашей любви. Говорить о том, что я просто не рассчитывала на возможность забеременеть от другого мужчины, было очень глупо. Кто поверит в подобную чушь? – Послушай, Сезен, - он положил мне руки на плечи, а после, словно поддавшись порыву, крепко прижал к себе. – Останься во дворце. Никто здесь больше не посмеет причинить тебе зла. – Повелитель, - этому мужчине непременно было нужно доводить меня до слез и пытаться сбить с намеченного пути, заставить изменить уже принятое решение? Нет. Как это было в конце третьей попытки, так и сейчас - я не отступлю, даже если так сильно хочу остаться рядом с Сулейманом. – Я осталась бы с вами, правда. Однако... Вы можете не понять меня, но я не собираюсь избавляться от ребёнка. Я люблю вас всем сердцем. Но это дитя - уже часть меня, как мне жить, если эта часть исчезнет? – Постой, - мужчина отстранился и заглянул мне в глаза, подняв лицо за подбородок. – Я не говорил тебе избавиться от него. Ребёнок был зачат в браке, мы не имеем права убить его. Поэтому ты просто родишь его во дворце. Он будет расти здесь, учиться в дворцовой школе, вы всегда будете вместе. – Валиде-султан уничтожит меня, - голос подвёл меня, дрогнув. Сулейман говорил что-то совершенно невероятное. Разве может падишах половины мира быть столь мягок к чужому ребёнку от женщины, которую считал своей? Далеко не каждый современный мужчина может позволить себе подобное, что говорить о правителе целой патриархальной империи. – Повелитель, вас, приютившего беременную от другого мужчины женщину, засмеёт народ, когда прознает. Я не хочу этого. – Сезен, а что мне сделать? - болезненно скривился Сулейман. – Я не могу отпустить тебя. В походе я жил и дышал мыслями о возвращении к тебе. С того момента, как мне сообщили о твоей смерти, я погиб. Я не мог спать, есть. Каждый вдох стал для меня пыткой. Проснувшись и увидев тебя рядом, я воскрес, а ты снова хочешь покинуть меня. Невозможно. Я люблю тебя. Твоё дитя, часть тебя, я буду любить тоже. – Я не сомневаюсь в вас, повелитель, - слезы покатились-таки по щекам. Лучше бы он прогнал меня, накричал, устроил скандал. Тогда я, быть может, отпустила бы свои чувства хоть немного, хотя бы чуть-чуть возненавидела его, смогла бы пережить окончательное расставание, не мечтала напрасно. Но эта нежность для меня - хуже яда. То, что должно было умереть давным-давно, всё ещё бьётся в агонии из-за него, мучается, страдает. Заставляет думать, что все минусы жизни в гареме не стоят даже одного его слова, меркнут в сравнении с его любовью ко мне. Из-за него мне начинает казаться, что насмешки, тюрьма, лихорадка, вынужденное замужество - всё не напрасно, всё нужно было стерпеть ради этого момента. И что если придётся терпеть и дальше, я, не дрогнув - стерплю. А это ненормально. – Но разве вы единственный человек в этом дворце? Никто, кроме вас, этого ребёнка не примет. Нас с ним будут проклинать, ненавидеть. Разве я смогу так жить? – Тогда скажем, что это мой ребёнок? - султан мягко улыбнулся, как и прежде проводя подушечкой большого пальца по ресницам. – И тогда никто не посмеет больше даже пальца твоего коснуться, - словно в подтверждение своих слов, он поцеловал кончики моих пальцев. – Безумец, - шепнула я. Я бежала от этого исхода в третьей жизни, боялась, что любовь ко мне доведёт его до безумства, и потеряв контроль над собой он, в конце концов, проклянёт меня. Я даже не пела ему в этот раз, почему это снова произошло? – Безумен от любви, Сезен. Ты мне Аллахом дарована. Во зло или во благо - мне неважно. Без тебя в моей жизни нет смысла. Вместе со страхом в душу закрался восторг облегчения. Чувство обладания султаном не сравнимо ни с чем. Я была по-настоящему счастлива. И, кажется, слегка обезумела.