Сирена

В течение почти двух недель я безвылазно жила в покоях султана. Причин тому было несколько. Во-первых, токсикоз начался страшный - в гареме меня тут же раскрыли бы. А подсчитать срок любопытным не составило бы особого труда. Во-вторых... Мы с султаном наверстывали упущенное. Каждую свободную минуту Сулейман проводил рядом со мной. Иногда даже приходилось заставлять его заниматься подготовкой к походу на Родос - кажется, падишах вознамерился остаться в Стамбуле до моих родов. Ибрагим едва держался. После того, как повелитель строго отчитал его за угрозы в мою сторону, паргалы не мог даже головы поднять в моём присутствии - Сулейман сразу начинал злиться. Однажды, воспользовавшись отсутствием султана в покоях, когда тот пошёл навестить валиде-султан, мужчина спросил: – Ты понимаешь, что случится, если в гареме узнают, что ребёнок не от повелителя? - он был крайне учтив и почти спокоен. – Ибрагим, я должна тебе сказать, пока ты не придумал себе невесть что. Мой ребёнок никогда не станет шехзаде или султаншей. Мне это просто не нужно. Аллах подарил мне наивысшее благо нахождения рядом с любимым человеком. Иных амбиций у меня нет. Я поклянусь тебе, чем хочешь - моё дитя никогда не встанет на пути законных наследников нашего повелителя. А если кто-то захочет использовать моего ребёнка в недобрых целях... Нет, не так. Ибрагим. Ты должен решить сейчас. Если хочешь, пойди и расскажи всё валиде-султан. Если желаешь - на весь гарем прокричи. Главное - сейчас, а не позднее. Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Пока наш султан не запятнал себя вздорными речами о том, что ребёнок в моей утробе - его, лучше своими руками прекрати всё. Не держи эту правду в себе, если тебе не под силу сохранить её в тайне на веки вечные. Договорились? – Ты... провоцируешь меня? - удивился Ибрагим. – Хочешь, чтобы повелитель, узнав о том, что я это сделал, казнил меня? В этом дворце есть одна особенность коммуникации. Когда ты говоришь искренне, не привирая ни словом, люди считают тебя провокатором и лжецом. Зато когда брешешь, как на мёртвого, вопросов к тебе ни у кого не будет. Я устало вздохнула, посмотрев на мужчину с жалостью. – Ибрагим, если бы я хотела твоей смерти, сказала бы повелителю, что ты тайно встречаешься с Хатидже-султан, - мужчина побледнел, и я поторопилась сказать: – Не волнуйся, я не желаю тебе зла. Просто... Как бы сказать. Я и сама решению повелителя не рада. Но его не свернешь с намеченного, пыталась уже. Отпустить меня он не может, традиции запрещают мне находиться рядом... Ситуация безвыходная. – Я предлагал самое простое решение. От ребёнка нужно избавиться, пока не поздно. – Если бы от своей неотъемлемой части каждая женщина могла легко избавиться... Кто знает, может, и ты на свет не появился бы. – Это оскорбление? – Напротив, комплимент, - отбрила я таким тоном, чтобы он не сомневался - оскорбление, как оно есть. – Хочу, чтобы мой ребёнок родился таким же крепким умом и твёрдым духом, как ты, паргалы. Хранитель покоев рассмеялся. – Я понял твою позицию, Сезен-хатун. В таком случае, позволь мне, в случае, если твой ребёнок станет угрозой для династии османов, избавиться от вас, - он взглянул на меня, ожидая ответа. – Я сама выпью яд, если нечто подобное случится, эфенди, можешь не сомневаться. Ты служишь османскому государству и нашему повелителю. А я всё ещё дышу только благодаря ему. Я никогда не возвращаю добро злом. Это моё нерушимое правило. По истечении двух недель, я вернулась из покоев султана в гарем. Валиде-султан даже приготовила для меня новые покои - в старых ещё витали воспоминания о моём "колдовстве" - их полностью перестроили, но меня вернуть туда всё равно не решились. Живот Махидевран к тому времени стал заметен - она, гордая своим положением, светилась, как лампочка, и появлялась в нижнем гареме как минимум раз в день, радуя одалисок своим присутствием, во время которого слуги на рабынь не кричали - беременной вредно слушать посторонний шум. В отличие от кичливой майской розы, я всеми силами старалась скрывать беременность. К счастью, за две недели моего отсутствия Александра и слова не проронила о том, что я в положении. Правду от Марии мы с Сашей решили скрыть - слишком впечатлительная и правильная. Не в пример Ибрагиму, славянская наложница на идею о подлоге отреагировала нормально - действительно, какое ей дело до того, каким образом мне достаётся власть достаточная, чтобы помочь с её личным счастьем? Будь у неё возможность, она мне сама ребёнка сделала, чтобы выдать его за султанского. – Пока грех на душу берёшь ты, меня ничего не волнует, - ответила она спокойно на мою фразу о том, что подлость у неё в крови. – Это не я лгу целому миру, я лишь совершаю доброе дело, покрывая тебя, скрывая правду. Ну просто идеал! Через пару недель после возвращения в гарем, когда и мой живот начал расти, валиде-султан почти радостно отметила в присутствии Хатидже, Гюльфем и Махидевран во время очередного дня, проведённого за пяльцами: – Сезен-хатун, как мне кажется, тоже ждёт ребёнка - я велю позвать лекаря к тебе в комнату сегодня, - пока Айше-султан смотрела на меня победительным взглядом типа: "Наконец ты одумалась и перестала пить отвары", Махидевран нервно окинула взглядом мой живот и инстинктивно закрыла свой руками. Да не переживай ты так, подумала я. Не отберу я у тебя дитя. Мне бы своего для начала сохранить - времени на чужих не остаётся. На осмотре предположение Айше-султан подтвердилось. Спасибо местной медицине за то, что пальпаторно можно определить только сам факт беременности, а не срок. Подозрений моё положение ни у кого не вызвало. Повелитель оказался великолепным актёром - как только ему сообщили новость, он примчался в гарем с горящими радостью глазами и широкой улыбкой, дабы показать всем, как сильно счастлив. О том, что творилось в этот момент у меня внутри, сложно говорить. Я одновременно хотела рассказать всем присутствующим правду и разрыдаться, и закрыться с головой одеялом и сжаться в комок, чтобы до родов меня никто не трогал. Когда Сулейман касался моего чуть выпирающего живота руками, я бледнела и внутренне тряслась от страха, боясь увидеть в его глазах отвращение и неприятие. Но султан был до приторности нежен и учтив. Он избегал любых формулировок, требующих от него слов "наш ребёнок", но и "твой ребёнок" тоже не произносил. Словом, в отличие от меня, падишах, казалось, ни о чём не переживал. В этом дворце вообще кроме меня никто не переживал. А я - переживала. Когда слуги во дворце начали избегать моих вопросов о полезности питания, портные попрятались по углам, устав шить специальные подушки и свободного кроя одежду, а дегустаторы стали пробовать еду с моего стола за двадцать минут до приёма пищи, и вся посуда сменилась на серебряную, я внезапно поняла, что не просто жду этого ребёнка - я его люблю и берегу по мере сил. Никогда раньше я не чувствовала ничего подобного - за собой так не ухаживала, как за своей маленькой горошиной, которая к четвёртому месяцу начала толкаться в животе, доводя меня этим до слез. Нет, это было не больно. Просто внезапно я ощутила, что не одна, перестала чувствовать скуку - я могла целый день просидеть у окна, положив руки на живот и прислушиваясь к внутренним ощущениям, познавая гармонию. В целом, я превратилась в ту сумасшедшую беременную женщину, над которыми насмехалась в свои двадцать пять. Я была уже на шестом месяце, когда Сулейман наконец ушёл в поход - Махидевран к тому времени настолько была близка к родам, что даже из покоев своих перестала выходить. Береглась, как могла. Боялась, что я её сглажу. А я боялась, что она сглазит меня. И мой страх был сильнее и обоснованнее. Махидевран родила в конце июня - мальчика. Валиде назвала малыша шехзаде Ахмедом. Я искренне пожелала ребёнку счастливой жизни, одновременно с этим молясь Аллаху, чтобы у меня родилась девочка. На самом деле, пол мне был неважен. Но для самой горошины было бы безопаснее, не обладай она Y-хромосомой. Тогда вопрос с престолонаследием решился бы раз и навсегда. В середине августа, когда дворец замер в ожидании, подтвердится ли смерть султана во время похода на Родос, у меня начались схватки. Срок, для пребывающей в неведении валиде, был слишком мал - всего два человека во дворце (я и не отпускающая моей руки Александра) знали, что время уже подошло. Пока я умоляла всех известных мне богов, шепча в полубреду "девочка-девочка-пусть будет девочка", Саша молилась за то, чтобы я жила. Открылось кровотечение, силы мои стремительно убывали. Теперь все мысли были только о том, чтобы горошинка жила. И не важно - мальчик, девочка, или аленький цветочек. А ещё - больше я рожать не стану. Наверное. – Почему он не кричит? - обеспокоенный голос Саши звучал приглушенно, сознание плыло. – Она родила? - раздался в повисшей тревожной тишине вошедшей в покои валиде. – Соболезную, госпожа. Ребёнок родился мёртвым. – Такой маленький, - зарыдала по другую руку от меня молчавшая ранее Мария. – Что с Сезен? - строго спросила Александра, сжимая мою ослабшую руку в кулак. – Сезен, не спи, тебе нельзя сейчас закрывать глаза. –...много крови. Остаётся только на милость Аллаха уповать. – Бедная девочка... Сделайте что-нибудь. Унесите... – Отдайте, - прохрипела я сорванным голосом, протянув свободную руку на голос - перед глазами темнело. – Дайте мне... Сил не хватило. Протянутая вперёд рука упала на постель. Раздался негромкий всхлип - мой? – Сезен! Сезен, очнись! Открой глаза! – Не дышит. – Сделайте что-нибудь! – Сезен! Мир рассыпался на куски, окончательно погрузившись в темноту. Звуки пропали. Я осталась одна. Четвёртая жизнь оказалась очень короткой.